Тема 3. Нация

1.         Подходы к определению нации: «нация-согражданство» и «этнонация»

Идея нации столь привычна, что мало кто задается мыслью ее проанализировать или поставить под сомнение, - она попросту принимается как нечто само собой разумеющееся. Тем временем термин «нация» с равным успехом применяется к весьма разным явлениям - к государству, стране, этнической группе и даже к расе. Организация Объединенных Наций, например, названа совершенно неправильно, поскольку это организация государств, а не национальных сообществ. Каковы же тогда характерные признаки нации? Что отличает нацию от других социальных групп, от других форм общности людей?

«Формы всеобщего исторически изменчивы. Единство племени держалось на традиции. Единство народа имеет религиозную ос­нову. Нация объединена посредством государства. Возникновение идеологии знаменует момент образования нации. „Нациогенез" — сущ­ность любой идеологии, а не обязательно национализма», — отмеча­ет В. Б. Пастухов74. Следовательно, исторически менялось не только понятие «государство», но и понятие «нация».

В древности оно обо­значало «общее происхождение» и было синонимом понятия gens — «племя». «В классическом римском словоупотреблении natio, подоб­но gens, служило противоположностью civitas. В этом смысле нации изначально являлись сообществами людей одного и того же проис­хождения, еще не объединившихся в политическую форму государ­ства, но связанных совместным поселением, общим языком, обычаями и традициями», - пишет Ю. Хабермас.

В Средние века нацией нача­ли называть местные сообщества, объединенные языковой и/или про­фессиональной общностью, а во времена М. Лютера термин «нация» стал иногда употребляться для обозначения сообщества всех сословий в государстве. Это понятие использовали применительно к гильди­ям, корпорациям, союзам в стенах европейских университетов, фео­дальным сословиям, массам людей и группам, основанным на общей культуре и истории. «Во всех случаях, — пишет К. Вердери, — оно слу­жило инструментом отбора — тем, что сплачивает в общую массу од­них людей, которых нужно отличать от других, существующих бок о бок с этими первыми; вот только критерии, которые использовались при этом отборе... например передача ремесленных навыков, аристо­кратические привилегии, гражданская ответственность и культурно-историческая общность, - варьировались в зависимости от времени и контекста». Слово «нация» первоначально отнюдь не распространялось на все население того или иного региона, но лишь на те его группы, ко­торые развили у себя чувство идентичности, основанное на общности языка, истории, верований, и стали действовать исходя из этого. Так, у М. Монтеня в его «Опытах» слово nation служит для обозначения общности, связанной общими нравами и обычаями.

Начиная с XV в. термин «нация» использовался аристократией все в большей мере в политических целях. Политическая концепция «на­ции» также охватывала только тех, кто имел возможность участвовать в политической жизни. Она оказывала серьезное влияние на процесс складывания национального государства. Борьба за участие в строительстве такого государ­ства зачастую принимала форму конфронтации между монархом и привилегированными классами, которые часто объединялись в рамках сословного парламента. Эти классы нередко выставляли себя защит­никами «нации» (в политическом смысле этого термина) перед лицом двора. Значение слова «нация» в XVIII в. точно выразил И. Кант, определивший также различия между понятиями «нация» и «народ»: «Под словом „народ" (populus) понимают объединенное в той или дру­гой местности множество людей, поскольку они составляют одно це­лое. Это множество или часть его, которая ввиду общего происхожде­ния признает себя объединенной в одно гражданское целое, называет­ся нацией (gens), а та часть, которая исключает себя из этих законов (дикая толпа в этом народе), называется чернью (vulgus), противоза­конное объединение которой называется скопищем (agree per turbas); это такое поведение, которое лишает их достоинства граждан».

Однако уже у Ж.-Ж. Руссо понятие nation выступает как синоним понятия «государство» (Etat), и нация главным образом понимается как «народ, имеющий constitution». В конце XVIII в. борьба за признание наций расширилась и углубилась, захватив также непривилегированные классы. Самостоя­тельно просвещавшиеся средние классы (буржуа) требовали включить в «нацию» политическое сообщество, и это вызывало осложнения ан­тимонархического и антиаристократического характера. «Демократи­ческое преобразование Adelsnation, нации знати, в Volksnation, нацию народа, предполагало глубокие изменения в ментальности населения в целом. Начало этому процессу положила работа ученых и интеллекту­алов. Их националистическая пропаганда явилась стимулом полити­ческой мобилизации среди городских образованных средних классов еще до того, как современная идея нации получила более широкий резонанс».

Именно Великая французская революция навсегда разрушила веру в божественное и неоспоримое право монархов властвовать и разожгла борьбу против привилегированных классов в интересах становления суверенной нации свободных и равноправных индивидуумов. В кон­цепции суверенной нации, утвердившейся в годы Французской рево­люции, схема легитимации власти абсолютного монарха используется в светском варианте, и нация отождествляется с суверенным народом. Правда, теперь представители привилегированных сословий исключа­лись из числа граждан нации. Можно вспомнить концепцию аббата Э. Сийеса, объявившего французами только представителей третьего сословия (которые, по его мнению, были потомками галлов и римлян) и отказавшего в принадлежности к французской нации аристократии как потомкам завоевателей-норманнов. Он, в частности, писал: «Тре­тьему сословию нечего бояться идти вглубь веков. Оно найдет себя во времена еще дозавоевательные и, имея сегодня достаточно сил, чтобы дать отпор, окажет ныне куда более мощное сопротивление. Почему не низвергнет оно в леса Франконии все эти семейства, лелеющие безум­ную претензию на происхождение от расы завоевателей и на их права? Очистившись, таким образом, нация вполне будет вправе, как я пола­гаю, называть среди своих предков лишь галлов и римлян».

Французские революционеры, действовавшие во благо суве­ренной нации, подчеркивали свою преданность Отечеству - т. е. свои гражданские обязан­ности перед государством, являющимся гарантом существо­вания нации, определяемой как «единая и неделимая». Однако в 1789 г. половина населения Франции вовсе не говорила по-французски, и это несмотря на то, что французский язык, сформировавшийся на базе франсийского диалекта исторической области Иль-де-Франс, еще в 1539 г. королевским ордонансом был объявлен обязательным для употребления во всех официальных актах. Повсеместно на нем велось судопроизводство, составлялись финансовые документы, а гугеноты сделали его языком религии, способствуя тем самым проникновению его в народную среду. Даже в 1863 г. примерно пятая часть французов не владела офици­альным литературным французским языком. «Слияние деревенской и крестьянской Франции с республиканской нацией на принципах то­го же 89-го года будет длиться еще по меньшей мере целое столе­тие и значительно дольше в таких отсталых областях, как Бретань или юго-запад, - отмечает известный историк Франсуа Фюре. - Столь долго приписывавшаяся парижской диктатуре победа республи­канского якобинства была достигнута лишь с того момента, когда она получила поддержку сельских избирателей в конце XIX в.». Задача же «превращения крестьян во французов» (Ю. Вебер) была оконча­тельно решена только в XX в.

В Соединенном Королевстве несколько раньше, чем во Франции, «политическая» нация сформировалась из тех, кто населял Британ­ские острова, и включала в себя различные этнические составляющие, однако воспринималась как единое целое прежде всего благодаря об­щей для всех приверженности протестантизму, свободе и закону, а так­же разделяемой всеми враждебности по отношению к католицизму и его воплощению во всеобщем национальном враге - Франции (образ внешнего врага). Кроме того, национальное единство было скрепле­но жестокостью по отношению к британским католикам гэльского и шотландского происхождения (образ внутреннего врага), которых без­жалостно истребляли и изгоняли из страны, поскольку они отождеств­лялись с внешним врагом нации. Подобная жестокость была необ­ходима для того, чтобы преодолеть враждебность, существовавшую до тех пор даже между протестантами-англичанами и протестантами-шотландцами, — ведь исторически они принадлежали к народам, кото­рые воевали друг с другом с небольшими перерывами в течение пред­шествовавших шестисот лет.

В итальянском обществе вскоре после объединения страны в 1870 г. «стандартный» государственный язык (основу которого составило тоскано-флорентийское наречие) использовался ничтожной частью насе­ления, а региональные различия были столь велики, что это дало ос­нования писателю и либеральному политику М. д'Адзельо выступить с призывом: «Мы создали Италию, теперь мы должны создать ита­льянцев!».

Политический девиз Старого порядка - «Один король, одна вера, один закон!» - французские революционеры сначала заменили фор­мулой «Нация! Закон. Король». С тех пор именно нация творила за­коны, которые король должен был применять. А когда, в августе 1792 г. монархия была упразднена, главным источником суверенитета окон­чательно стала нация. Декларация прав человека и гражданина гла­сила: «Источник всякого суверенитета коренится по существу своему в нации; никакая группа и никакое лицо не могут осуществлять власть, не исходящую явно из этого источника». Все, что ранее было королев­ским, теперь превращалось в национальное, государственное. Согласно представлениям французских революционеров, нация строится на свободном самоопределении индивида и общества и единстве граждан­ской политической культуры, а не на культурно-исторических или тем более кровных узах. Нация — это единство государства и гражданско­го общества.

Французская революция провозгласила и законодательно закрепи­ла еще один важный принцип, но уже в сфере международных отно­шений: невмешательство в дела других народов и осуждение завое­вательных войн. Новшества в международном праве вместе с радикальными внешне- и внутриполитическими пре­образованиями способствовали появлению и развитию национальных движений в Европе, основной целью которых стало создание суверен­ных национальных государств.

Одним из результатов Французской революции стало рождение первой националистической диктатуры современного мирабона­партизма (1799 г.), который представляет собой первую в истории Нового времени попытку введения единоличного правления на осно­ве народного волеизъявления: если формула европейского абсолютиз­ма - «Государство - это я» (Людовик XIV), то новейшая формула, на которой базировалась власть Наполеона I - «Нация - это я» (одна­ко еще до Наполеона М. Робеспьер скромно заявлял: «Я не являюсь ни низкопоклонником, ни повелителем, ни трибуном, ни защитником народа; народ - это я»).

Формирование деспотического режима, вы­растающего из демократии и замешенного на националистических призывах к нации и народу, было действительно совершенно новым явлением (появляется в связи с этим и необычная формула: «Им­ператор согласно конституции Республики»). Перспектива бонапар­тистской идеологии поэтому определена как стремление к неограниченной единоличной власти цезаристского толка, опираю­щееся на легитимную волю народа (нации). Впервые сложилась ситу­ация, неоднократно затем повторявшаяся, когда новые демократиче­ские принципы легитимации власти были использованы для воссозда­ния и легитимации неограниченного господства. В результате Напо­леон совместил два типа легитимации - демократическую (плебисци­тарную) и традиционно-монархическую (божественную - коронация в соборе Парижской Богоматери), став императором «милостью Божией и волей французского народа».

Однако именно со времен Французской революции слово «нация» (на Западе) стало означать уроженцев страны, государство и народ как идейное и политическое целое и противопоставляться понятию «подданные короля». Именно деятелями революции был пущен в обо­рот новый термин «национализм» и сформулирован так называемый принцип национальности, согласно которому каждый народ суверенен и имеет право на образование собственного государства. Национализм превратил легитимность народов в высшую форму легитимности. Эти принципы воплотились в европейской истории XIX столетия, назван­ного «веком национализма». Не случайно нация понимается здесь по-прежнему преимущественно политически - как общность граждан го­сударства, подчиняющихся общим законам.

В данном случае речь идет об эволюции понятий «государство» и «нация» в Западной Европе. Однако уже в Германии, куда государ­ственное и национальное единство пришло поздно (в 1871 г.) и «свер­ху», а национальная идея ему предшествовала, слово Reich охваты­вало более обширную сферу, воспаряло в духовные трансцендентные пределы. Можно вспомнить, что только признание Вестфальским до­говором суверенности германских княжеств лишило Германию ее бы­лого господства во внешнеполитических делах Европы. Однако госу­дарственное образование, куда вплоть до 1806 г. входили германские государства, называлось «Священная Римская империя германской нации». Поэтому такое принципиально новое явление, как образование единого национального немецкого государства в 1871 г., преподносилось в качестве восстановления исторической справедливо­сти и возвращения к традициям Священной Римской империи герман­ской нации, созданной Оттоном I еще в X в.

Согласно Р. Коселлеку, латинский термин status был переведен на немецкий словом Staat уже в XV в., однако как понятие, обозначаю­щее государство, оно используется только с конца XVIII в. Reich никогда не был «государством» во французском смысле слова. Поэтому до конца XVIII в. термин Staat здесь использовали исключительно для обозначения статуса или со­словия, в особенности для обозначения высокого социального стату­са или статуса власти, причем часто в таких словосочетаниях, как Furstenstaat. Если словосочетание «суверенное государство» возник­ло во Франции уже в XVII в., то в Германии его стали использовать только в XIX в. Отсюда часто отмечаемый исследователями немец­кий культ государства. Ф. Дюрренматт, объясняя обожествление государства в немец­кой традиции, писал: «У немцев никогда не было государства, зато был миф священной империи. Немецкий патриотизм всегда был романти­ческим, непременно антисемитским, благочестивым и уважительным к власти».

Понятие «нация» также получает здесь иной смысл. Для немец­ких романтиков нация есть нечто персоноподобное - «мегаантропос»: у нее индивидуальная, единственная в своем роде судьба; она обладает собственным характером или душой, миссией и волей, ей свойственно внутренне связанное духовное и психическое развитие, которое называется ее историей. Нациям даже иногда приписывался «жизненный возраст», при этом различали между «юностью», «зре­лостью» и «старостью»; в качестве своего материального референта она имеет территорию, ограниченную, подобно человеческому телу. Государство же должно быть «внутренней связанностью целостных психических и духовных потребностей, целостной внутренней и внеш­ней жизнью нации в одном большом, активном и бесконечно подвиж­ном целом» (А. Мюллер), т.е. государство - продукт окончательного оформления нации как органической целостности.

Немецкий философ и историк И.Г. Гердер (1744-1803) выдвинул те­зис о том, что человечество как нечто всеобщее воплощается в отдель­ных исторически сложившихся нациях. «Народы с их разными язы­ками — это многообразное выражение единого Божественного поряд­ка, и каждый народ вносит свой вклад в его осуществление. Един­ственным предметом национальной гордости может быть то, что на­ция представляет собой часть человечества. Особая, отдельная наци­ональная гордость, так же как гордость происхождения, - большая глупость, ибо «нет на земле народа, единственно избранного Госпо­дом: истину должны искать все, сад всеобщего блага должны созда­вать все». Таким образом, уже накануне Великой французской революции образованные слои немецкого общества противопоставили «имперской нации» князей новое понимание нации как народной общ­ности, основанной на общем языке, культуре, истории и правах чело­века.

Уже Леон Дюги, который в 1920 г. ввел в научный оборот поня­тие «нация-государство», отметил различие между «французским» и «немецким» пониманием нации. В частности, он считал, что к на­чалу XX в. в Европе сформировались две концепции общественной жизни, форм государственной власти и ее легитимации, которые и противостояли друг другу в Первой мировой войне. С одной стороны находилась Германия, защищавшая мировоззрение, согласно которо­му власть (суверенитет) принадлежит государству, а нация есть не что иное, как орган государства. С другой - Франция с ее традиция­ми суверенитета нации, отстаивающая свое видение государства как «нации-государства».

Следовательно, по мнению Л. Дюги, основным признаком «нации-государства» является то, что нация обладает суверенитетом. Что же касается «государства-нации», то оно квалифицируется как по­литическая организация с еще недостроенным национальным бази­сом. В этом случае национальная идентичность не органически со­зревает в ходе исторического развития страны, а весьма искусственно стимулируется государством. Этим во многом объясняется тот факт, что подавляющее большинство националистически настроенных по­литиков есть порождение именно «государств-наций». И, как пра­вило, борьба за создание духа национальной идентичности в своей стране переходит у таких политиков во враждебность к другим на­циям.

Если французская нация представляет собой политический про­ект, рожденный в упорной политической борьбе третьего сосло­вия, то немецкая нация, наоборот, появилась сначала в трудах интеллектуалов-романтиков как вечный дар, основанный на общности языка и культуры. Для последних язык был сущностью нации, тогда как для французских революционеров он служил средством дости­жения национального единства. Не случайно И.Г. Гердер считал, что национальность следует рассматривать, прежде всего, как культурный феномен, т. е. как категорию, относящуюся к гражданскому обществу, а не к государству.

Для всех современных националистов нации - это извечные (примордиальные) сущности, естественные человеческие коллективы. Они не возникают, а лишь пробуждаются после того, как некоторое вре­мя пребывали в состоянии летаргии. Осознав себя, нации стремятся исправить историческую несправедливость либо добиться ее.

Эрик Хобсбаум вычленяет два принципиальных смысла понятия «нация» в Новое время:

1) отношение, известное под названием граж­данства, в рамках которого нацию составляет коллективный сувере­нитет, основанный на общем политическом участии;

2) отношение, из­вестное как этничность, в рамках которого в нацию включаются все те, кого предположительно связывает общий язык, история или куль­турная идентичность в более широком понимании.

В этой связи Я. Рёзелъ предлагает проводить различие между «либеральными» и «этническими» нациями-государствами. Идея либеральной нации, по мнению исследователя, возникла раньше, чем идея этнонации. Формирование либеральных наций связано с демократи­зацией государства, они принципиально открыты для членства. Ли­берализм воспринимает человечество как некий агрегат, состоящий из индивидов, которые имеют возможность свободно объединяться. Этническая же концепция нации носит объективистский и детерми­нистский характер. Этнонация - это закрытая нация. Человечество в данной концепции предстает как конгломерат, естественным образом распадающийся на этнические группы, которые стремятся поддержи­вать свою идентичность. По мнению автора, эти две концепции нации не просто несовместимы, они находятся в постоянном соперничестве.

На протяжении XX в. слова «нация» и производное от него «национальность» употреблялись в русском языке обычно в этническом смысле, не связанном с наличием или отсутствием государственности, что вносит сегодня дополнительную путаницу в вопрос разграниче­ния содержания понятий в российской этнополитологии. В советской науке было принято выделять стадиально-исторические разновидно­сти этноса - племя, народность, нацию, связывая их с определенны­ми общественно-экономическими формациями. Нация рассматрива­лась как высшая форма этнической общности, сложившаяся в период становления капитализма на основе экономических связей, единства территории, языка, особенностей культуры и психики, т. е. представле­ния о нации базировались на знаменитом определении И.В. Сталина начала XX в.: «Нация - это исторически сложившаяся устойчивая общность языка, территории, экономической жизни и психического склада, проявляющегося в общности культуры (...) ни один из указанных признаков, взятый в отдельности, недостаточен для определения нации. Более того: до­статочно отсутствия хотя бы одного из этих признаков, чтобы нация перестала быть нацией» (работа «Марксизм и национальный вопрос»).

У Н.А.Бердяева был идеалистический подход в определении нации: «Ни раса, ни территория, ни язык, ни религия не являются признаками, определяющими национальность, хотя все они играют ту или иную роль в ее определении. Национальность - сложное историческое образование, она формируется в результате кров­ного смешения рас и племен, многих перераспределений земель, с кото­рыми она связывает свою судьбу, и духовно-культурного процесса, со­зидающего ее неповторимый духовный лик... Тайна национальности хранится за всей зыбкостью исторических стихий, за всеми переменами судьбы, за всеми движениями, разрушающими прошлое и созидающи­ми не бывшее. Душа Франции Средневековья и Франции XX в. - одна и та же национальная душа, хотя в истории изменилось все до неузнавае­мости».

Многие авторы не разграничивают употребление слов «нация» и «народ» применительно к этническим и территориально-полити­ческим сообществам. Отсюда не различаются или же жестко проти­вопоставляются два основных типа национализма (по-западному) и определение нации, национального и националистического (в рос­сийской литературе). Но при этом гражданский или государствен­ный, культурный или этнический типы общностей в действительно­сти перекликаются между собой и не взаимоисключают друг друга. Речь идет о нации-этносе и нации-государстве, совершенно при этом не противопоставляя их, а лишь прослеживая логику их же собствен­ного исторического развития, генезиса.

Народы, населявшие СССР, делились на народности, националь­ные группы и нации (такое деление было закреплено в Конституции СССР 1936 г.). Нациями считались те народы, которые имели свою государственность, - т. е. титульные народы республик, союзных и ав­тономных, следовательно, существовала своеобразная иерархия этно­культурных общностей и национально-государственных образований. Таким образом, в советской науке и политической практике господ­ствовал примордиалистский подход к этническим категориям.

В свою очередь, Збигнев Бжезинский задается вопросом: чем является Россия - нацией-государством или многонациональной империей? И отвеча­ет на него призывом «настойчиво создавать стимулирующую обстанов­ку, чтобы Россия могла определить себя как собственно Россия... Перестав быть империей, Россия сохраняет шанс стать, подобно Фран­ции и Великобритании или ранней постосманской Турции, нормальным государством».

Сегодня же в России распространено как этническое (немецкое), так и политическое (французское) понимание нации - при явном преобла­дании первого - и нет единства мнений об их содержании и соотно­шении. В действительности же такое деление дефиниций «нации» на два класса достаточно условно, поскольку это понятие также многознач­но и имеет различные оттенки и определения. Как отмечает амери­канский политолог Г. Айзекс, «у каждого автора свой перечень ча­стей, которые составляют нацию. Одним признаком больше, одним признаком меньше. Все они включают общую культуру, историю, тра­дицию, язык, религию: некоторые добавляют «расу», а также терри­торию, политику и экономику - элементы, которые в той или иной степени входят в состав того, что называют «нацией».

М. Вебер следующим образом определяет нацию: «Понятие нации может быть определено примерно так: она являет со­бой данную в чувственности общность, адекватным выражением ко­торой могло бы быть собственное государство и которая, следователь­но, обычно стремится породить из себя это государство». Близкое по смыслу определение нации сформулировал Эрнест Ренан в 1882 г., подчеркнув особую роль в ее формировании исторического сознания и общей коллективной памяти. Э. Ренан отметил, что множество факто­ров, таких, как общая религия, этнический принцип, естественные географические границы и, прежде всего, общий язык и культура, вполне могут играть выдающуюся роль в самовосприятии наций, но в каче­стве критерия определения нации этого недостаточно. В частности, отвергая в качестве такого критерия общие интересы группы, Ренан иронично замечает: «Таможенный союз не бывает Отчизной». В результате, согласно Э. Ренану, «нация - душа, духовный прин­цип. Две вещи составляют эту душу, этот духовный принцип. Одна из них принадлежит прошлому, другая - настоящему. Первое - это сов­местное владение богатым наследием воспоминаний, второе - настоя­щее согласие, желание жить вместе. Нация, таким образом, это большая солидарная общность, поддер­живаемая идеей уже совершённых жертв и тех, которые люди гото­вы принести в будущем. Условием ее существования является про­шлое, но определяется она в настоящем конкретном факте - ясно про­возглашенном желании продолжать совместное существование. Бытие нации, извините меня за такую метафору, - это ежедневный плебисцит».

Таким образом, М. Вебер, Дж. С. Милль. Э. Ренан и другие (пре­имущественно либеральные) мыслители представляли нацию резуль­татом свободного выбора людей, выражающих волю жить вместе и под «своим» правлением, выбора, который совершается при опреде­ленных исторических обстоятельствах и определяется рядом факто­ров, ни один из которых не является a priori решающим.

Согласно другому известному определению - Б. Андерсона, на­ции - это «воображаемые сообщества», что, разумеется, не означает, будто нация - сугубо искусственная конструкция: она есть спонтанное порождение человеческого духа. Она воображаема потому, что члены даже самой маленькой нации никогда не знают друг друга лично, не встречаются и не разговаривают. И, тем не менее, в сознании каждо­го существует образ своей нации. Обязательное условие формирова­ния у любого сообщества представления о себе - преемственность со­знания. Само существо «нации» как коллективного целого, живущего преемственно от поколения к поколению, предопределяет некоторую «традицию» ее жизни, сохранение основ этой жизни. Культ предков в традиционном обществе, национальные праздники и поклонение на­циональным святыням в наши дни призваны напоминать нам, что все мы связаны общими корнями и общим прошлым. Нации настолько же условны, насколько и органичны, ибо любые из них имеют свои границы, за которыми находятся уже другие нации… Они реальны благодаря вос­производству веры людей в их реальность и институтам, ответствен­ным за воспроизводство этой веры».

Аналогичный подход у В.А.Тишкова: нация, по его мнению, - это категория семантико-метафорическая, которая обрела в истории большую эмоциональную и политическую легитимность и которая не стала и не может быть катего­рией анализа, т. е. стать научной дефиницией.

В сознании людей нация - всегда единое сообщество. Независимо от существующего в ней неравенства мы, как правило, воспринимаем ее на уровне горизонтальных связей. Но при этом она выступает и как сообщество политическое. Мы не принимаем ее за добровольную ассоциацию частных лиц, которая в любой момент может распасться; напротив, нация проявляет себя через си­стему общественных институтов, созданных для служения общности, главный из них - государство. Поэтому нация видится как независи­мая единица, не случайно ее концепция родилась в эпоху Французской революции, которая поставила под сомнение законность традиционно­го династического правления и суверенитет монарха. С тех пор наро­ды, сознающие себя нациями, борются за национальное освобождение, и символ этой свободы суверенное государство. «Нация есть не что иное, как государство-нация: политическая форма территориального суверенитета над подданными и культурная (языковая и, или религи­озная) гомогенизация группы, накладываясь друг на друга, порожда­ют нацию», — пишет Д. Кола.

Таким образом, как и всякая национальная общность, западные нации создавались на базе той или иной комбинации политических, социально-экономических, культурных и этнических факторов. Про­цесс их становления опирался на культуру и единство доминирующей этнической группы, имевшей в свою очередь мно­говековую историю предшествующей консолидации. Поэтому нельзя игнорировать этническую и политическую историю, поскольку в ис­тории становления любого явления находится ключ к пониманию его природы.

2.         Нация и насилие в модели государственной нации Ренана

Эрнест Ренан, повсеместно цитируемый как первоисточник в вопросе о западной модели государственной нации, нисколько не сомневается в присутствии насилия в ее истории. В своем знаменитом докладе «Что есть нация» в 1882 году он пишет: «Объединение происходит всегда са­мым жестоким образом. Север и юг Франции объединились в результате почти столетие продолжавшегося истребления и террора». Дом Габс­бургов не воспользовался «тиранией» слияния, поэтому «Австрия - это государство, но не нация». «Под короной Иштвана венгры и славяне остались совершенно разными, как и за восемьсот лет до этого. Вместо того чтобы объединить различные элементы свое­го государства, дом Габсбургов держал их отдельно и часто даже противопостав­лял их друг другу. В Богемии чешский и немецкий элементы лежат друг на друге, как вода и масло в стакане».

Постоянно цитируемое метафорическое определение нации Ренаном как «ежедневного плебисцита» было не про­тиворечием объединенческому насилию на пути к современной нации, а призывом к современным ему европейцам встать на сторону государ­ственной нации - против этнонации. Ренан называл «глубоким заблуж­дением» смешение «этнографии» и «нации». «Этнографический фактор не играл никакой роли при образовании современ­ных наций. Франция является кельтской, иберийской и германской; Германия - германской, кельтской и славянской. Италия - страна со сложнейшей этног­рафией. Там крайне запутанно переплелись и скрестились галлы, этруски, греки, не говоря уже о целой череде прочих элементов».

Ренан решительно выступает против утверждения о существовании нации-расы. Тот, кто делает политику под «знаменем этнографии», вы­зывает опасность «зоологических войн», которые могли бы «перерасти только в войны уничтожительные». Ренан развенчивает представление о Европе, состоящей из гомогенных наций. «Нации не вечны. Они когда-то начались и когда-то закончатся».

«Нация - это невечное крупное соединение частично равнозначных провинций, составляющих ядро, вокруг которого группируются другие провинции, связанные друг с другом (...) общими интересами. Англия, самая совершенная из всех наций, является еще и самой неоднородной с точки зрения этнографии и истории. Чис­тые бретонцы, романизированные бретонцы, ирландцы, каледонцы, англосаксы, датчане, чистые норманны, французские норманны - все они там сплавлены в единое целое».

Ренан как представитель западного типа государственной нации ар­гументирует против защитников идеи этнонации. Его цель - создание «Соединенных Штатов Европы», соединенные на основе «федерального пакта», который «урегулировал бы принцип национальностей с помощью принципа федерации». По маннгеймской терминологии, можно было бы определить подобные надежды Ренана на становление конфедеративной национально-государственной Западной Европы как «многонациональный национализм», политически организованный в многонациональную конфедерацию, где доминирова­ли бы три нации-гегемона: Франция, Германия и Англия. В эпоху войн, порождающих национальные государства, Ренан искал возможность при­глушить потенциальную готовность наций и их государств к насилию. Но даже это умиротворение военноопасных наций имело своей целью господство. Становление самосознания наций, как полагает Ренан, про­исходит «только под давлением извне». Так, французская нация сформи­ровалась «только под английским гнетом», а Франция стала сама «пови­тухой для немецкой нации». И теперь, во второй половине XIX века, стал понятен вызов, брошенный Западной Европе Северной Америкой, «обширным миром Востока, которому нельзя позволить лелеять слиш­ком большие надежды», и прежде всего «исламом», воспринимаемым Ренаном как «полнейшее отрицание Европы». Но «будущее принадлежит Европе и только Европе».

Ренан говорит об «индоевропейском духе» и об «окончательном победном марше Европы». Для этого Европе необходима конфедерация, ведомая Францией, Германией и Англией, «непо­бедимой троицей, силой духа направляющей мир, прежде всего Россию, на путь прогресса».

Ренан, авторитетом которого все, в том числе и политики в своих ре­чах, охотно пользуются при утверждении государственного национализ­ма западного толка в противовес всем этнонациональным идеологиям, также считал нацию и национальное государство инструментами борьбы, порожденными чередой объединительных войн и осознавших себя под чуждым, иностранным давлением. Он воображал, что Европа западного толка будет приближаться к многонациональной конфедерации с наци­онально-государственными ядрами, и ее превосходящая сила обеспечит трем наиболее могущественным европейским нациям доминирование над всем остальным миром. Взгляд Ренана на нацию подтверждается по­ложением Эрика Хобсбаума о том, что один из трех главных критериев, позволяющих определить какой-либо народ как нацию - это «доказанная способность завоевывать», а еще точнее, умение формироваться в на­цию, опираясь на насилие в гражданской или межгосударственной войне. Это применимо даже к Швейцарии, где в 1847 году война Зондербунда положила начало переходу от кантональной федерации к многоязычному национальному федеративному государству, а также к Бельгии, которая в 1830 году в ходе прикрытой Францией гражданской войны отделилась от Нидерландов и была преобразована в многонациональное федеративное государство.

3.         Нации – интерпретация Э.Хейвуда

Нации (от лат. nasci – родиться) - это сложный феномен, образуемый совокупностью культурных, политических и психологических факторов:

в культурном измерении нации представляют собой общность людей, связанных между собой общими обычаями, языком, религией и исторической судьбой, хотя для каждой нации эти факторы действуют по-своему;

в политическом измерении нация - это общность людей, осознающая себя как естественно сложившееся политическое сообщество, что чаще всего находит выражение в стремлении к обретению - или сохранению - государственности, а также в присущем этой нации гражданским самосознании;

в психологическом аспекте нации предстают общностью людей, связанных отношениями внутренней лояльности и патриотизма. Последнее, однако, не является объективной предпосылкой принадлежности к нации, - человек принадлежит к ней и в отсутствие этих установок.

Начнем с того, что дать здесь сколь-нибудь точные определения и в самом деле нелегко, потому что нации являют собой единство объективного и субъективного, сочетание культурных и политических характеристик.

С объективной точки зрения нация - это культурная общность, - иными словами, группа людей, разговарива­ющих на одном языке, исповедующих одну религию, связанных общим прошлым и т.п. Как раз такое понимание дела и лежит в основе национализма. Жители канадского Квебека, например, идентифицируют себя на основе того, что они го­ворят на французском языке, тогда как остальная часть Канады — на английском. Национальные проблемы в Индии связаны с религиозным противостоянием: при­меры — борьба сикхов в Пенджабе за «родной дом» (Халистан) или движение каш­мирских мусульман за присоединение Кашмира к Пакистану. Проблема, однако, в том, что определить нацию на основании одних лишь объективных факторов не­возможно, ибо в действительности нации являют собой куда более широкую ком­бинацию весьма и весьма специфических культурных, этнических и расовых черт. Швейцарцы остались швейцарцами и при том, что в стране, не считая местных диалектов, говорят на трех языках (французском, немецком и итальянском). Раз­личия между католиками и протестантами, столь остро проявляющие себя в Север­ной Ирландии, для остальной территории Великобритании принципиального зна­чения не имеют.

С субъективной точки зрения нация есть то, что под таковой понимают принадлежащие к ней люди, - это своего рода политико-психологическая конструкция. От любой другой группы или общности нацию отличает прежде всего то, что принадлежащие к ней люди сами осознают себя как нацию. Это значит, что о нации можно говорить лишь тогда, когда принадлежащие к ней люди осознают себя целостным политическим сообществом, в чем, собственно, и заключается отличие нации от этнической группы[1]. Ведь этническая группа тоже связана и чувством внутреннего единства, и общей культурой, но, в отличие от нации, у нее нет политических устремлений. Нации же исторически всегда стремились к тому, чтобы получить (или сохранить) свою государственность и независимость, в крайнем случае, к тому, чтобы обеспечить себе автономию или полноправное членство в  рамках федерации либо конфедерации госу­дарств.

Сложность проблемы, однако, этим не исчерпывается. Феномен национализма подчас ускользает от строгого анализа еще и потому, что его же собственные разно­видности по-разному понимают нацию. Здесь выделяются две концепции. Одна представляет нацию преимущественно культурной общностью, подчеркивая при этом значение глубинных этнических связей — материальных и духовных; другая усматривает в ней преимущественно политическое сообщество, акцентируя роль гражданских — общественных и политических — связей. Предлагая свой взгляд на происхождение наций, обе концепции нашли себе место и в разных течениях на­ционализма.

Нации как культурные общности.

Идея о том, что нация, прежде всего и главным образом являет собой этничес­кую и культурную общность, справедливо считается «первичной» концепцией на­ции. Своими корнями эта идея уходит в Германию XVIII в. - к работам Гердера и Фихте (1762-1814). Согласно Гердеру, характер всякой нации определяется такими факторами, как природная среда, климат и физическая гео­графия, - факторами, формирующими и стиль жизни, и трудовые привычки, и предпочтения, и творческие наклонности людей. Превыше всего Гердер ставил фактор языка; в нем он видел воплощение характерных для народа традиций и его исторической памяти. Каждой нации, по Гердеру, присущ свой Volksgeist, что находит свое выражение в пес­нях, мифах и легендах и является для данного народа источником всех и всяких форм творчества. Национализм Гердера следует понимать как своего рода культурализм, где на первый план выдвигаются национальные традиции и коллективная память, но никак не государственность. Идеи такого рода в немалой степени спо­собствовали пробуждению национального сознания немцев в XIX столетии, когда они открыли для себя древние мифы и легенды, как это проявилось, например, в сказках братьев Гримм и операх Рихарда Вагнера (1813-1883).

Главная идея гердеровского культурализма заключается в том, что нации - это «естественные», или органические сообщества, которые уходят корнями в древ­ность и будут существовать, пока существует человечество. Такую же позицию за­нимают современные социальные психологи, указывающие на потребность людей образовывать группы, дабы обрести чувство безопасности, общности и сопричастно­сти. Разделение человечества на нации, по данной точке зрения, как раз и идет от этой естественной склонности людей объединяться с теми, кто близок к ним по происхождению, культуре и образу жизни.

В книге «Нации и национализм» (1983) Эрнест Геллнер показал, что национа­лизм связан с модернизацией, особенно с процессом индустриализации. По его концепции, в докапиталистическую эпоху общество скреплялось великим множе­ством самых разных уз и связей, столь характерных для феодализма, - возникшие же индустриальные общества сделали ставку на социальную мобильность, самосто­ятельность и конкуренцию: для сохранения культурного единства общества все это потребовало уже какой-то совершенно новой идеологии. Роль такой идеологии и взял на себя национализм - реакция на новые социальные условия и обстоятель­ства. Со всем этим, по мысли Геллнера, национализм принципиально неискореним, поскольку вернуться к доиндустриальным общественным отношениям общество уже не может.

Постулат о связи между национализмом и модернизацией, однако, вызвал возражения со стороны Энтони Смита, который в работе «Этнические корни наций» (1986) показал преемственность между современными нациями и издревле су­ществовавшими этническими общностями: такие общности он назвал этносами. По Смиту, нации являют собой исторически обусловленный феномен: они складываются на основе общего культурного наследия и языка, всего того, что возникает много раньше какой бы то ни было государственности или борьбы за независимость. Хотя этносы и предшествуют всем и всяким формам национализма, Смит согласился с тем, что современные нации родились лишь тогда, когда вполне сформировавшиеся этносы восприняли идею политического суверенитета. В Европе это произошло на рубеже XVIII - XIX столетий, а в Азии и Африке - в XX веке.

Немецкий историк Фридрих Майнеке (1907) пошел еще дальше, разделив нации на «культурные» и «политические». «Культурные» нации, по его мнению, характеризуются высоким уровнем этнической однородности: эт­нос и нация в данном случае почти синонимы. «Культурными» нациями Майнеке считал греков, немцев, русских, англичан и ирландцев, но под его концепцию подходят и такие этнические группы, как курды, тамилы и чеченцы. Эти нации можно считать «органичными»: они возникли скорее в ходе естественных исторических процессов, чем каких-либо процессов политического характера. Сила «куль­турных» наций состоит в том, что, обладая сильнейшим и исторически детермини­рованным чувством национального единства, они, как правило, более устойчивы и внутренне едины. С другой стороны, «культурные нации», как правило, претенду­ют на исключительность: чтобы принадлежать к ним, недостаточно одной лишь политической лояльности, - нужно уже быть членом этноса, унаследовать свою национальность. Иными словами, «культурные» нации склонны считать себя чем-то вроде большой семьи родственников: невозможно «стать» немцем, русским или курдом, просто усвоив их язык и веру. Такая исключительность порождает замкну­тые и очень консервативные формы национализма, так как в сознании людей прак­тически нивелируются различия между нацией и расой.

Нации как политические общности.

Те, кто считает нацию исключительно политическим организмом, отличитель­ным ее признаком видят не культурную общность, а гражданские связи и вообще присущую ей политическую специфику. Нация в этой традиции предстает общно­стью людей, связанных между собой гражданством вне какой бы то ни было зави­симости от культурной или этнической принадлежности. Считается, что такой взгляд на нацию восходит к Жану-Жаку Руссо - философу, в котором многие усматрива­ют «прародителя» современного национализма. Хотя Руссо специально не касался ни национального вопроса, ни самого феномена национализма, его размышления о суверенитете народа, - и особенно идея «общей воли» (или общественного бла­га), - собственно, и посеяли те семена, из которых затем взросли националисти­ческие доктрины Французской революции 1789 г. Провозгласив, что правление должно основываться на общей воле, Руссо тем самым, в сущности, отказал в существовании как монархии, так и всяческим аристократическим привилегиям. В годы Французской революции этот принцип радикальной демократии нашел свое отражении в той идее, что все французы суть «граждане» со своими неотъемлемы­ми правами и свободами, а не просто «подданные» короны: суверенитет, таким образом, исходит от народа. Французская революция и утвердила этот новый вид национализма с его идеалами свободы, равенства и братства, а также теорией на­ции, над которой нет иной власти, нежели она сама.

Идея о том, что нации суть политические, а не этнические, сообщества, в даль­нейшем была поддержана многими теоретиками. Эрик Хобсбаум (1983), например, нашел множество подтверждений тому, что нации в известном смысле являют собой не что иное как «вымышленные традиции». Не признавая тезиса о том, что современные нации сформировались на основе издревле сложив­шихся этнических сообществ, Хобсбаум считал, что всякие разговоры об истори­ческой преемственности и культурной специфике наций, по сути дела, отражают лишь миф, - и миф, порожденный собственно национализмом. С этой точки зре­ния, как раз национализм и создает нации, а не наоборот. Свойственное современ­ному человеку осознание своей принадлежности к нации, утверждает исследователь, получило развитие лишь в XIX столетии и сформировалось, может быть, благодаря введению национальных гимнов, национальных флагов и распространению начального образования. Под воп­росом в таком случае оказывается и идея «родного языка», что передается из поко­ления в поколение и воплощает в себе национальную культуру: на самом деле и язык изменяется по мере того, как каждое поколение приспосабливает его к соб­ственным нуждам и современным ему условиям. Не вполне ясно даже, можно ли говорить о «национальном языке», коль скоро до XIX в. большинство людей не владели письменной формой своего языка и обычно разговаривали на местном диалекте, имевшем мало общего с языком образованной элиты.

Бенедикт Андерсон (1983) также считает современную на­цию артефактом, или, по его выражению, «воображаемой общностью». Нация, пишет он, существует скорее как умозрительный образ, чем как реальное сообщество, ибо в ней никогда не достигается такого уровня непосредственно личного общения людей, который только и может поддерживать реальное чувство общности. Внутри собственной нации человек общается лишь с крохотной частичкой того, что пред­положительно является национальным сообществом. По этой логике, если нации вообще существуют, то они существуют разве что в общественном сознании - как искусственные конструкции, поддерживаемые системой образования, средствами массовой информации и процессами политической социализации. Если в понима­нии Руссо нация есть нечто такое, что одухотворяется идеями демократии и поли­тической свободы, то представление о ней как о «вымышленном» или «воображае­мом» сообществе скорее совпадает со взглядами марксистов, полагающих нацио­нализм разновидностью буржуазной идеологии - системы пропагандистских ухищ­рений, призванных доказать, что национальные связи сильнее классовой солидар­ности, и тем самым привязать рабочий класс к существующей структуре власти.

Но и вынося за скобки вопрос о том, возникают ли нации из стремления к свободе и демократии или это не более чем хитроумные изобретения политических элит и правящего класса, следует понимать, что некоторым из них присущ одно­значно политический характер. В духе Майнеке такие нации вполне можно отнес­ти к категории «политических» - таких наций, для которых момент гражданства имеет куда большее политическое значение, чем этническая принадлежность; час­то такие нации состоят из нескольких этнических групп и потому культурно нео­днородны. Классическими примерами политических наций считаются Великобри­тания, США и Франция.

Великобритания по сути дела является союзом четырех «культурных» наций: англичан, шотландцев, валлийцев и северных ирлан­дцев (хотя последних можно разделить на две нации - протестантов-юнионистов и католиков-республиканцев). Национальное чувство британцев, насколько о нем можно говорить, имеет своей основой политические факторы - преданность в отношении короны, уважение в отношении парламента и приверженность идее исторически завоеванных прав и свобод британцев. Ярко выраженный полиэтни­ческий и поликультурный характер имеют Соединенные Штаты - «страна иммиг­рантов»: поскольку национальная идентичность здесь не могла развиться из каких-либо общих культурно-исторических корней, идея американской нации сознатель­но конструировалась через систему образования и культивирование уважения к таким общим ценностям, как идеалы Декларации независимости и Конституции США. Аналогичным образом национальная идентичность французов многим обя­зана традициям и принципам Французской революции 1789 года.

Для всех этих наций, по крайней мере теоретически, характерно одно: они сформировались путем добровольного следования каким-то общим принципам и целям, подчас даже в противоречии с существовавшей до того культурной традици­ей. Таким обществам, говорят, присущ особый стиль национализма - толерант­ный и демократичный. Идея здесь одна: коль скоро нация это прежде всего по­литический организм, доступ в нее заведомо открыт и не ограничен какими бы то ни было требованиями по языку, религии, этнической принадлежности и так далее. Клас­сические примеры - США как «плавильный котел» и «новая» Южная Африка - «общество радуги». Понятно, однако, и то, что время от времени таким нациям недостает того чувства органического единства и историчности, которое свойственно «культурным нациям». Может быть, как пишут, этим и объяснятся известная сла­бость общебританского национального чувства по сравнению с шотландским и валлийским национализмом, а также распространенным чувством «доброй старой Англии».

С особыми проблемами в своем стремлении к национальной идентичности стол­кнулись развивающиеся государства. Эти нации выступают как «политические» в двух смыслах.

Во-первых, во многих случаях они обрели государственность лишь по завершении своей борьбы против колониального господства. Под идеей нации здесь, следовательно, было особое объединяющее начало - стремление к нацио­нальному освобождению и свободе, почему национализм в «третьем мире» и полу­чил столь сильную антиколониальную окраску.

Во-вторых, исторически эти нации нередко формировались в территориальных границах, определенных прежними метрополиями. Это особенно характерно для Африки, где «нации» часто состоят из целого спектра этнических, религиозных и местных групп, которых, за исключени­ем общего колониального прошлого, весьма мало что связывает друг с другом. В отличие от классических европейских «культурных» наций, выработавших государ­ственность на основе уже сложившейся национальной идентичности, в Африке, напротив, «нации» создаются на основе государств. Это несовпадение политичес­кой и этнической идентичности то и дело порождало острейшие противоречия, как это, например, имело место в Нигерии, Судане, Руанде и Бурунди, причем в осно­ве этих конфликтов лежит отнюдь не наследие «трайбализма», а скорее послед­ствия широко распространенного в колониальную эпоху принципа «разделяй и властвуй».

4.      Нация как источник суверенитета, основание легитимности и объект лояльности

Историки много спорили о том, с какого момента можно гово­рить о существовании наций. Одни начинали отсчет с V в., дру­гие с XVI, третьи — с конца XVIII - начала XIX в. В теоретико-политическом плане, по мнению В.С.Малахова, споры о том, когда воз­никли «нации», бессмысленны. Нация в современном значении слова возникает вместе с возникновением нового понимания суверенитета и легитимности.

Понятие «суверенитет» ввел в научный оборот французский правовед Жан Боден (1530-1596). Согласно Бодену, суверени­тет - часть «публичной власти», определя­емая как «абсолютная и вечная власть государства». Иными словами, суверени­тет есть высшая и безраздельная власть. «Тот, кто получает ука­зания от императора, папы или короля, не обладает суверените­том», - говорит Боден. Суверенитет, согласно другому класси­ческому определению, данному Карлом Шмиттом, есть «власть, рядом с которой не может быть никакой иной власти».

В добуржуазных обществах «сувереном», т. е. носителем суверенитета, является монарх. Его право властвовать никем не может быть оспорено - разве что другим монархом. Место власти, которое занимает монарх, всегда занято. Оно не мо­жет пустовать. У короля два тела - физическое, которое смер­тно, и мистическое, или политическое, которое бессмертно. Поэтому физическая смерть монарха не означает его исчезно­вения в качестве мистического источника власти: «Король умер, да здравствует король!».

С буржуазными революциями, когда на смену монархии приходит (демократическая) Республика, положение дел ради­кально меняется. Демократия объявляет место власти пустым. Никто не имеет изначального права это место занимать. Никто не может обладать властью, не будучи на то уполномоченным. Но кто наделяет такими полномочиями? Кто является сувереном: народ, или нация?

Между тем «нация» не существует в виде эмпирически фик­сируемой целостности, некоего собрания людей. Это - фиктив­ная величина, которая не обозначает даже совокупного населе­ния страны. Из «нации», от имени которой провозглашается власть нового типа, исключены не только дворяне и духовенство, но и крестьяне, «чернь». Членами «нации» в период Великой французской революции считались только представители тре­тьего сословия, буржуазии. «Нация», таким образом, есть не что иное, как инстанция суверенитета.

Здесь не обойтись без другого ключевого понятия полити­ческой философии - легитимности. В эпоху Средневековья и Возрождения легитимность власти (т. е. ее оправданность и обоснованность) несомненна. Власть мо­нарха сакрально обеспечена - дарована ему Богом. Монарх (король, царь, император) - помазанник Божий. Если возникают неясности с престолонаследием, это неминуемо влечет за со­бой политический кризис, бунт.

В Новое время с выходом на историческую авансцену нового класса - буржуазии, легитимность монархической власти подвергается сомнению. Поскольку в сакральное происхождение власти монарха перестают верить, право отправлять власть нуждается в особом обосновании. Кто дает такое основание? Опять-таки «нация». И опять-таки «нация» означает ни в коем случае не совокупное население страны, не физическое множество людей. Нация есть то, к чему апеллируют, стремясь легитимировать власть.

Эту мыслительную цепочку можно проследить с другого кон­ца. Сущностная черта государства - легитимное насилие. Госу­дарство, согласно хрестоматийной дефиниции Макса Вебера, есть институт, который владеет монополией на легитимное насилие. Специфика современного «национального государства» по сравнению с до-современными - сословно-династическими - государствами состоит в том, что источником легитимного на­силия здесь выступает «нация».

Можно определить нацию как специфический объект лояльности. Он специфичен в первую очередь потому, что до наступления Современности, такого объекта не существо­вало. Население той или иной страны могло быть лояльно церк­ви, конфессии, местному сюзерену, вассалами которого оно себя ощущало, провинции, городу (Венеции, Гамбургу, Новгороду), но оно не было лояльно «нации».

То, что сегодня воспринимается как нечто само собой разу­меющееся - чувство собственной принадлежности тому или ино­му национальному сообществу, совершенно не воспринималось таковым еще полтора столетия назад. Представители высших клас­сов в обществе XVIII в. не считали себя членами одного сообще­ства с представителями низших классов собственной страны. Про­стой народ вплоть до XIX в. не ощущал принадлежности к одной «нации» - не только с дворянством своей страны, но и с простыми жителями соседних областей. Крестьяне ощущали себя «гаскон­цами», «провансальцами», «бретонцами» и т. д., но не «францу­зами»; «тверичами», «владимирцами», «новгородцами», но не «русскими»; саксонцами, швабами, баварцами, но не «немцами».

Понадобились многие десятилетия специальных усилий государства, чтобы оттеснить региональные и сословные лояльности на второй план и выработать у простолюдинов лояльность нации.

Для современных исследователей национализма стала на­стольной книга Юджина Вебера «Из крестьян во французы. Модернизация сельской Франции. 1880-1914». Открытие этой работы состояло в том, что в таком, казалось бы, образцовом «национальном государстве» как Франция, низшие классы об­рели «национальное самосознание» лишь к началу Первой ми­ровой войны. Вплоть до этого времени в большинстве европей­ских стран лояльность государству покоилась на лояльности династии. Крестьяне могли быть мобилизованы на вооруженную защиту страны под лозунгами защиты трона и «ис­тинной» религии. Что касается «родины» в триединой формуле «За царя, за родину, за веру!», то «родина» здесь обозначает не страну как таковую, а малую родину, место, где человек родился и вырос.

Константин Леонтьев в свое время обратил внимание на то, что русские крестьяне в первые недели наполеоновского наше­ствия вели себя довольно индифферентно. Некоторые даже вос­пользовались безвластием и стали палить господские дома. Пат­риотические (т. е. национальные) чувства проснулись в них лишь тогда, когда интервенты стали осквернять храмы. Аналогичным образом вёл себя «народ» (т. е. крестьянство) повсюду. Когда иноземные войска вступали на территорию страны, крестьяне продавали оккупантам фураж. Воевали не нации, воевали армии. Массовая (т. е. национальная) мобилизация - феномен XX в. Первая мировая война стала первым в истории конфликтом меж­дународного (интернационального) типа.

Таким образом, представление о национальной лояльности как естественном проявлении народных чувств ошибочно. Коллек­тивная солидарность и коллективная мобилизация (народные дви­жения в защиту отечества), воспринимаемые нами сегодня как свидетельство наличия в народе национального самосознания, в до-современных обществах представляли собой нечто иное.

О специфичности национальной лояльности говорит еще одно обстоятельство. Она бросает вызов суверенитету монарха. Если для подданных некоторого государства объектом лояльности становится нация, а не государь, монархия оказывается под угро­зой. Не случайно русский царизм с недоверием смотрел на пер­вых русских националистов - славянофилов. Хотя субъективно славянофилы были по большей части убежденными монархиста­ми, они теоретически поставили под сомнение монархию как объект лояльности. Таким объектом в их построениях оказался «народ», или «народность», что для правящего режима было абсолютно неприемлемо.

Итак, нация - специфический объект лояльности, который формируется лишь при определенных условиях. До наступле­ния Современности, или Модерна, такая лояльность или носила точечный характер, или вовсе отсутствовала. В эпоху Модерна национальная лояльность сталкивается с серьезной конкурен­цией со стороны классовой, конфессиональной, субкультурной и другими формами лояльности. В настоящее время, которое некоторые авторы называют постмо­дерном, конкуренция со стороны вненациональных форм ло­яльности приобретает новое измерение.

5.         Государственный народ, нация, этнос, этнический субстрат

Центральные понятия национальной тематики в этническом, нацио­нальном и государственном поле понятий обычно обозначаются многими различными словами, например, «государство», «нация», «народ», «этнос», «государственный народ», «национальность», «национальная группа», «национальное меньшинство», «этническое меньшинство» и многие дру­гие.  Не только различные слова иногда обозначают одно и то же понятие, но и одно и то же слово часто подразумевает различные понятия. Это часто вызывает значительные недоразумения в об­щих и научных обсуждениях. Сумбурность понятий еще больше усугубля­ется, если рассматривать похожие обозначения, имеющие одинаковое про­исхождение, на разных языках. Особенно слова с латинским корнем natio, как «нация», «национальный», «национальность», «националист», «на­циональный» и «националистический», во многих языках используются в совсем разном значении. Английское слово «nation» часто имеет другое значение, чем французское слово «nation», немецкое «Nation» или русское слово «нация». К тому же словам часто придается очень эмоциональная и политически совершенно разная нормативная оценка.

Конечно, желательным является по возможности нейтральное упот­ребление слов, что облегчило бы анализ и объяснение противоположно­го положения вещей. В действительности же нейтральное употребление языка в социальных, политических и исторических науках невозможно, потому что наука не может обойтись без того, чтобы часто использовать одни и те же слова, вызывающие у читателей и слушателей совершенно разные ассоциации и оценки.

Поясним это на примере. Как общий, так и политический язык, а так­же язык международного права знают понятие «право народа на самооп­ределение», которое часто называется также «правом наций на самоопре­деление», но язык не знает понятия «право этний или национальностей на самоопределение». Это значит, называя определенную большую груп­пу людей этносом, внушается - сознательно или нет, что эта группа не имеет права на самоопределение, как и наоборот - сознательно или нет подразумевается, что эта группа имеет такое право, если она называется «нация» или «народ».

Ниже следует исходить не из слов и их различного употребления, а из понятий, наполненных смыслом для международного сравнительного анализа, т. е. о различаемых в научном и политическом споре фактах и ситуациях. Следует различать четыре принципиальных положения или понятия, что в терминологическом и политическом споре часто не соб­людается.

Сообщество членов государства (независимого, федеративного или автономного государства) - сегодня чаще всего граждане стра­ны - называют государственным народом. В международной политике государственный народ также называют «нацией», а государственное гражданство в соответствии с этим также «национальностью». Государственное гражданство - это объективный государственный факт и факт международного права, независимо от того, желает ли отдельный гражданин государства то государственное граж­данство, которое он имеет, или другое.

Сообщество тех, кто желает для себя сущест­вующую или еще подлежащую образованию собственную государствен­ность называют нацией. Другими словами, общее волеизъявление собственной государственности (нацио­нальное самосознание, национализм) учреждает нацию. Из этого выте­кает, что необходимо делать различие между нациями без государства и нациями, имеющими государство, и далее, что государственный народ не обязательно должен быть нацией, если значимые части государственного народа не желают существующего государства. Национальность обозна­чает в соответствии с этим принадлежность к нации, является ли эта на­ция государственным народом или только еще хочет стать таковым.

Сообщество людей независимо от места их проживания, которые на основе одинакового происхождения (т. е. тесных родственных связей), языка, вероисповедания или территории происхождения или на основе совокупности этих характеристик чувствуют себя связанными друг с дру­гом, образуют этнос. Существование этноса зависит от определенного сознания единства, важным индика­тором чего, как правило, является общее использование наименования группы (этноним). Принадлежность к этносу (этничность) может иметь различные виды и ступени от микроэтноса до макроэтноса, охватываю­щих несколько таких микроэтносов.

Этнос может, но не обязательно должен создать национальное созна­ние, т. е. политическую потребность в собственной государственности, а это значит стать нацией. В большинстве случаев многие маленькие или живущие рассеянно этносы не развивают потребности в собственной го­сударственности.

Нации, в свою очередь, могут быть как моноэтническими, так и поли­этническими, т. е. состоять из нескольких этносов или (частей) этниче­ских групп. Следовательно, нет обязательной связи между этничностью, национальностью и гражданством.

Этнические движения хотят сильнее укрепить сознание этнического единства и продвигать этнические интересы, в то время как национальные движения хотят прочнее укрепиться в национальном сознании и на фоне политической цели сохранить существующую государственность, т. е. со­хранить государственное единство, восстановить прошлую государственность или достичь построения нового государства.

Совокупность людей с определенными этническими свойствами (это значит близкое родство друг с другом, общение на одном и том же диалек­те или литературном языке, наличие одного и того же вероисповедания, или родом из одного и того же региона), вряд ли будет осознавать эту общность и будет воспринимать этнические свойства только лишь в маленькой группе на территориально ограниченном пространстве; она будет восприниматься как общность в определенных условиях только со стороны наблюдателя, современника или историка. Такая совокупность является только этнической категорией признаков или этническим суб­стратом, социально-статистически - когортой, а не большой группой в смысле живой общественной коммуникационной взаимосвязи. Этни­ческие субстраты могут даже существовать столетиями, а существующие сегодня большие этносы в виде осознающих самих себя, коммуницирующих между собой больших групп являются довольно современным яв­лением и старше сегодняшних наций лишь на несколько лет или десяти­летий. Из всего сказанного следует, что возникновение и исчезновение этнических субстратов, этний, наций и национальных государств следует однозначно различать при анализе.

Литература

Абдулатипов Р.Г. Этнополитология. СПб.: Питер, 2004. С.50-54.

Ачкасов В.А. Этнополитология: Учебник. СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2005. С. 86-105.

Малахов В.С. Национализм как политическая идеология: Учебное пособие. М.: КДУ, 2005. С.30-36.

Национализм в поздне- и посткоммунистической Европе: в 3 т. / [под общ. ред. Э.Яна]. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2010. Т.1. Неудавшийся национализм многонациональных и частично национальных государств. С.43-47, 78-86, 97-99, 212-214.

Политология: Энциклопедический словарь. М.: Изд-во Моск. коммерч. ун-та, 1993. С.212-213.

Тишков В.А. Этнология и политика. Научная публицистика. М.: Наука, 2001. С.235-239.

Хейвуд Э. Политология: Учебник для студентов вузов / Пер. с англ. под ред. Г.Г.Водолазова, В.Ю.Бельского. М.: ЮНИТИ-ДАНА, 2005.  С.131-137.

Этнополитология. Учебное пособие. Автор-сост. д-р филос. наук Шелистов Ю.И. М.: Издательство «Директ-Медиа», 2010. С.59-97.

 

[1] Этническая группа - большая группа людей общего происхождения, внутренне связанная отношениями культурной и исторической идентичности.

 

К оглавлению курса

На первую страницу