Тема 5. Национализм

1. Основные подходы к определению национализма

Нацио­нализм как социальное явление привлекает внимание исследователей уже более ста лет, и за это время появилось множество его опреде­лений. С точки зрения Э. Геллнера, «национализм — это, прежде всего политический прин­цип, суть которого состоит в том, что политическая и национальная единицы должны совпадать, а также, чтобы управляемые и управляю­щие в данной политической единице принадлежали к одному этносу».

В свою очередь, Ганс Кон определяет национализм как «состояние ума, акт сознания преобладающего большинства какого-либо народа, убежденного, что высшей ценностью личности должно быть нацио­нальное государство», которое признается «в качестве идеальной фор­мы организации народа, источника всей творческой культуры, энергии и экономического благосостояния». Для Г. Кона националистическое сознание тождественно национализму и включает также веру в то, что человек должен проявлять «высшую преданность» своему народу.

Для ученика Э. Геллнера Энтони Смита национализм — это «идеологи­ческое достижение и установление автономии, сплоченности и индивидуальности социальной группы, часть членов которой видит себя реальной или потенциальной нацией».

Близкое по смыслу определе­ние национализма сформулировал К. Янг: национализмом называют политическую идеологию, рассматривающую нацию как «сформиро­вавшееся сообщество, к которому люди испытывают чувство высшей преданности, и оценивающую легитимность политического режима с точки зрения его приверженности этому принципу».

Число определений этого феномена можно множить, в свя­зи с чем в своей книге 1977 г. Хью Сетон-Уотсон приходит к выводу, что нет и не может быть никакой научной дефиниции нации и на­ционализма, однако добавляет: «Феномен же существует издавна и будет существовать также и в будущем». Более того, национализм представляет собой легитимизирующий принцип политики и создания государств, так как никакой другой принцип не пользуется сопоставимой ло­яльностью человечества.

В то же время «теоретиков национализма, - пишет Б. Андерсон, — часто ставили в тупик... следующие три парадокса:

1) Объективная современность наций в глазах историка, с одной стороны, — и субъ­ективная их древность в глазах националиста, с другой. Не случайно К. Поппер говорил, что «нация являет собой общность людей, объединённых не своим происхождением, а общим ошибочным взглядом на свое происхождение".

2) С одной стороны, формальная универсаль­ность национальности как социокультурного понятия (в современном мире каждый человек может, должен и будет „иметь" национальность, так же как он „имеет" пол) — и, с другой стороны, непоправимая партикулярность ее конкретных проявлений.

3) С одной стороны, «поли­тическое» могущество национализмов — и, с другой, их философская нищета и даже внутренняя несогласованность».

Следуя этой логике, можно добавить еще один парадокс: нацио­нализм стремится одновременно уничтожить различия внутри нации, добиваясь ее культурной однородности, и умножить число суверенных сущностей.

Привязанность к родной почве, местной традиции, установившим­ся локальным политическим и религиозным авторитетам, т. е. чувство территориальной и конфессиональной идентичности, наивный народ­ный монархизм существовали еще до национализма.

Однако с конца XVIII в. именно национализм в современном смыс­ле слова постепенно становится повсеместно пробудившимся чувством, которое все сильнее формирует общественную и частную жизнь. И ес­ли с этого времени национализм начал во все большей мере служить оправданием власти государства, легитимацией использования его си­лы как против собственных граждан, так и против других стран, то только с конца XIX в. он начал доминировать в чувствах и оценках масс.

В странах, которые образуют современный Запад, национализм, возникший в XVIII столетии был в первую оче­редь политическим движением, направленным на ограничение власти правительства и обеспечение гражданских прав. Его целью было со­здание либерального и рационального сообщества граждан, представ­ляющих средний класс.

Э. Геллнер считает, что идеология национализма возникла преиму­щественно как реакция на процесс индустриализации и массовый уход людей из местных общин и сообществ. Индустриализация вызвала значительные террито­риальные перемещения, и громадное число людей включилось в еди­ную экономическую (а позднее политическую) систему. Идеология, построенная на родстве, и религия уже не могли далее эффективно выполнять функцию мобилизации людей. Кроме того, новая система промышленного производства потребовала создания благоприятных условий для взаимозаменяемости рабочих в широких масштабах, для чего рабочие должны были овладеть одинаковыми навыками и умени­ями. Индустриализация предполагала стандартизацию навыков: этот процесс также обернулся «культурной гомогенизацией». Развитие на­ционального самосознания «вширь и вглубь» и привело к «превраще­нию крестьян во французов» (Ю. Вебер).

Именно в этом историческом контексте возникает необходимость в идеологии, способной к созданию внутренней связности и лояльно­сти индивидов в рамках широкомасштабных социальных систем. Это на Западе и сделала идеология национализма, став идеологией го­сударства. Последняя постулировала существование «воображаемых сообществ», базирующихся на общей культуре и интегрированных в государство, где индивиды лояльны (идентифицируют себя) к госу­дарству и законодательству, а не к своей родственной группе или род­ной деревне. В этом смысле идеология национализма выполняет имен­но государственные функции.

Непременным условием данной идео­логии выступает ее политическая эффективность, она должна выра­жать интересы нации, которая обладает государством и результативно управляется. Необходимое условие эффективности национализма — поддержка со стороны народных масс. Однако в эпоху Великой фран­цузской революции «принцип национальности был еще недостаточно авторитетен и „абсолютен", недостаточно интериоризирован политиче­ским сознанием. Ему еще рано было претендовать на место главного принципа легитимности государства».

Что предлагает массам национализм? Ощущение безопасности и стабильности в тот исторический период, когда традиционная карти­на мира потеряла целостность, а люди оторваны от своих корней. Та­ким образом, задачей идеологии национализма является воссоздание ощущения целостности и исторической непрерывности, связи со своим прошлым, преодоление отчуждения между человеком и меняющимся обществом, которое несет с собой новый общественный порядок.

Б. Андерсон особо подчеркивает роль печатного капитализма для становления национализма: распространение информации через до­ступные массовые издания делает возможным восприятие националь­ных идей без прямого контакта с теми, кто их производит. Переводы Библии, ее печатание на широко распространенных носителях созда­ют и цементируют однородность, причем крепче всего там, где Ре­формация способствовала развитию всеобщей грамотности, или там, где духовенство образует местную бюрократию. Современные СМИ (массовая печать) играют решающую роль в распространении и уси­лении национального чувства.

Другим важным видом коммуникационной технологии, создающим огромные возможности для интеграции людей в крупные социальные системы, являются современные транспортные средства. Они способ­ствуют объединению людей в национальные государства.

Многие авторы подчеркивают роль всеобщего избирательного права в «национализации» политики.

Наконец, практически все исследователи подчеркивают роль систе­мы образования в становлении наций и национального чувства. Как отмечает Э. Хобсбаум, «прогресс школ и университетов является ме­рилом прогресса национализма, равно как именно учебные заведения, особенно университеты, стали наиболее сознательными его защитни­ками». Это, несомненно, верно как для Европы XIX в., так и для дру­гих регионов мира в XX в. Государство-нация — во многом порождение процесса культурной энтропии. Поэтому все современные государства институционализируют и развивают школьную систему, «производя­щую» национальную идентичность.

При этом следует также отметить происходящие знаменательные изменения в историографии и «школьной» истории, в которых на­ции стали толковаться в качестве главных исторических субъектов, а образы выдающихся деятелей далекого прошлого подвергались со­ответствующей стилизации, благодаря чему они превратились в на­циональных героев и национальные символы: у немцев это Арминий, у французов — Хлодвиг, у британцев — король Артур, у венгров — свя­той Стефан, у русских — Владимир Красно Солнышко и Александр Невский.

В результате наполеоновских войн национализм проникает в стра­ны Центральной и Восточной Европы, в Испанию, Ирландию и Рос­сию, где политическое мышление и структуры общества были пре­имущественно традиционны и менее развиты, чем на классическом Западе. Средний класс был в этих странах слаб, уровень урбанизации мал, нации разделены (или даже расколоты) на правящий класс (фе­одальную аристократию) и бесправное большинство (крестьянство). Здесь национализм вначале стал культурным движением, меч­той и надеждой ученых и поэтов. Этот поднимающийся национализм, как и общественное и интеллектуальное развитие вне Западной Евро­пы, испытывал влияние Запада. Но само это влияние ранило гордость образованных кругов, в которых уже зародилось чувство националь­ного самосознания, это вело к обособлению от Запада, к сопротивле­нию «чуждым» примерам, прежде всего западному либеральному и рациональному мировоззрению. Более того, национализм получает легитимность там, где он направлен на освобожде­ние от иностранного господства.

В итоге новый национализм здесь искал свое оправдание - в отли­чие от Запада - в наследии прошлого. Нередко «изобретенные», древ­ние традиции превозносились как противовес западному Просвеще­нию. Если британский и американский национализм был порожден концепцией личной свободы и прав человека и представлял народы с четко оформившейся политической жизнью, национализм народов на востоке Европы, а затем и в других регионах мира, не укорененный в соответствующей политической и социальной традиции, стал проявле­нием своеобразного комплекса национальной неполноценности. Этот комплекс неполноценности компенсировался самовосхвалением. Гер­манские, российские и индийские интеллектуалы представляли свою национальную традицию как нечто более глубокое, чем западная, бо­лее сложное по проблематике и обладающее большим творческим по­тенциалом. Именно в этом русле немецкими романтиками формулиру­ется противопоставление одухотворенной национальной культуры - бездуховной, рациональной западной цивилизации. Для такого национализма характерны стремление к поискам внутреннего смысла существования нации, размышления о «национальной душе» или «мис­сии», Запад служит «значимым другим» в процессе формирования национальной идентичности этих стран.

Однако новый национализм в народ не проник, он остался (до кон­ца XIX в.) уделом интеллектуалов, да и то не всех. Тем не менее, в результате продолжительных войн и натиска гипертрофированного французского национализма национальные чувства повсюду набира­ли силу и в России впервые достигли высшей точки в Отечественной войне 1812 г., чрезвычайно повысившей самоуважение русских, побе­дивших Наполеона.

Национализм в восточной Европе нередко рассматривается и в качестве оборонительной реакции на разрушительное воздействие экономической и политической модернизации или как средство ком­пенсации при очевидных провалах такого рода модернизации. «Если «западный» национализм сопутствовал буржуазным революциям и ре­зультативному процессу формирования сильных наций-государств, — подводит итог немецкий исследователь Э. Штолътинг, то «восточ­ные» формы национализма пышным цветом расцвели в обществах, многие из которых не проходили через данные стадии политической модернизации и идентичность которых заключена в культуре. Если об­ратиться к государствам Запада, то здесь национализм возник вслед­ствие успешного преодоления внутренних препятствий, мешавших су­веренитету, в первую очередь политики родовой знати. Что же каса­ется Востока, там национализм являлся идеологическим обосновани­ем борьбы против чужеземного правления (влияния), примером кото­рого может служить турецкое, габсбургское или российско-советское иго». Отсюда то обстоятельство, что большинство западных и отечественных исследователей подчеркивают важность различий между типами национализма.

На протяжении большей части XIX в. в Европе национализм ассоциировался не только с националь­ным освобождением, но и с прогрессивными и даже радикальными идеологиями. Первыми националистами Нового времени, которые са­ми называли себя патриотами, были французские якобинцы. Во вто­рой половине XX в. представители левых политических сил в странах «третьего мира» по-прежнему считали национализм движущей силой борьбы за освобождение не только от мирового империализма, но и от других форм угнетения.

Поэтому, по мнению Н.Г.Скворцова, «национализм сам по себе не принадлежит ни к левому, ни к правому крылу политического спек­тра. С точки зрения провозглашения равенства прав всех граждан (членов нации) он может быть отнесен к «левой» идеологии, с точки зрения утверждения вертикальной солидарности и призывов к „исклю­чению" всех иностранцев — к „правой"».

Б. Андерсон даже полагает, что национализм, как, впрочем, и другие этнические идеологии, скорее может быть соотнесен с религией (нация трактуется националистами как «священное сообщество» или «коллективная индивидуальность»: не случайно национализм достаточно часто именуют «гражданской ре­лигией») или системой родства, нежели с фашизмом и либерализмом. Он считает, что «для понимания национализма следует связывать его не с принимаемыми на уровне самосознания политическими идеоло­гиями, а с широкими культурными системами, которые ему предше­ствовали и из которых — а вместе с тем и в противовес которым — он появился».

Концепция идентичности каждой националистической идеологии обычно содержит три принципиальных аспекта.

Во-первых, в ней определено, кто является членом нации (нация-согражданство и этнонация).

Во-вторых, идеологи национализма стремятся определить «исконные» территориальные границы нации либо по принципу «од­но государство — одна нация» (а значит, без включения регионов, где другие нации составляют большинство), либо — согласно имперскому видению нации — с включением земель, населенных иными народа­ми.

В-третьих, националистическая идеология указывает, какие имен­но политические, социальные, экономические и культурные институ­ты больше всего подходят конкретной нации.

Комбинация этих трех видов установок и определяет характер данной националистической идеологии: она может быть имперской и неимперской, демократиче­ской или авторитарной, либеральной или консервативной, радикально левой или радикально правой.

В работах по теории и истории национализма нередко утверждает­ся, что с либеральной программой совместимы лишь определенные типы национализмагражданский», а не «этнический»; «включа­ющий», а не «исключающий»; «культурный», а не «политический»; «территориальный», а не «лингвистический»; и т.д.). Как правило, все эти классификации отличаются четкой географической привяз­кой и постулируют возможность развития либеральных версий на­ционализма преимущественно в странах «первичной» модернизации (см., например, работы Г. Кона, X. Сетона-Уотсона, Л. Гринфельд и др.). «Когда-то национализм способствовал личной свободе и счастью, теперь он подрывает их и подчиняет целям своего собственного су­ществования, которое уже не представляется оправданным. Когда-то великая жизненная сила, ускорившая развитие человечества, теперь он может стать серьезной угрозой на пути гуманности», — отмечает, в частности, Г. Кон, фиксируя историческую эволюцию национализма.

Иначе говоря, подразумевается, что сегодня национализм — это идеология, утратившая связь с идеями национального освобождения и социального прогресса и апеллирующая к традиции. Национализм провозглашает, что общность, которой кто-либо угрожает, может вы­жить и даже обрести государственность только с опорой на свои куль­турные корни и осознанием своей культурной непрерывности. «Там, где национализм не выступает средством преодоления традиции, - отмечает П. Кандель, - а, напротив, опирается на нее, его консоли­дирующая и мобилизующая функции оказываются подчинены целям, далеким от модернизации или вовсе им противоположным». Таким образом, сегодня идеология национализма вполне может быть опре­делена «как инструмент (символический) в руках правящих классов в обществах, которым угрожает экономическое или политическое разложение».

Представление о нации как о сообществе, объединенном культурными и поли­тическими традициями, с 1960-х годов стало казаться все менее адекватным, — с существенно иным пониманием проблемы выступило интеллектуальное движение, получившее название поликультурализма (multiculturalism). Национализм в любой своей форме зиждется на идее общности: он говорит людям, кто они такие, дает им историю, укрепляет социальные связи и дух нации, порождает, наконец, идею ис­торической судьбы, выходящую далеко за пределы вопросов о смысле бытия от­дельного человека. Тема общности стоит и перед поликультурализмом, только он говорит скорее о различиях: о том, что современным государствам присуще куль­турное многообразие, и потому вопрос о том, с кем именно человек себя иденти­фицирует, есть в известной степени дело его собственного выбора. Вообще куль­турное многообразие может быть связано с самыми разными факторами — с возра­стом человека, его полом, принадлежностью к тому или иному классу. Но на пер­вый план поликультурализм обычно выдвигает различия чисто культурного харак­тера, идущие от расы, этноса и языка. Более того, он не только отталкивается от этого факта культурного многообразия, но и настаивает на том, что общество дол­жно признавать и уважать существующие в нем различия.

Первоначально культурализм сложился в США, правда, только тогда, когда в 1960-х годах здесь начался подъем движения за «черное сознание», хотя как страна иммигрантов США задол­го до этого сложились в поликультурное сообщество. В начале 1970-х годов поли­культурность стала государственной проблемой и для Австралии, где все явствен­нее давало себя знать влияние Азии. В Новой Зеландии заговорили о местной культуре маори как факторе национального своеобразия. В Канаде тема поликультурализма звучит в связи с задачей примирить франкоязычный Квебек с большин­ством англоязычного населения страны, а также в связи с культурой местных эски­мосов. В Великобритании наконец отказались от попыток полностью интегриро­вать «черные» и азиатские общины в «белое общество», признав за ними их соб­ственную идентичность и право на существование. В Германии то же самое про­изошло с турецкой общиной.

Отношения между поликультурализмом и национализмом очень непросты. В национализме лишь две традиции — либеральная и антиколониальная — более или менее легко уживаются с принципом множественности культур. Это и понятно: обе они придерживаются модели «открытой» нации как гражданского, политического сообщества, не принимая модели «этнического», культурно закрытого сообщества; другими словами, нация для них едина не потому, что в ней все признают одну культуру, а потому что здесь у всех одно и то же гражданство, одни и те же полити­ческие права и обязанности. Либерализм, правда, изначально тяготел к признанию множественности культур, так что и поликультурализму не составляло большого труда воспринять идеалы свободы личности и общественной толерантности. Соб­ственно классическим выражением обеих традиций может считаться работа Дж. С. Милля «О свободе» (1859), провозгласившая, что принцип толерантности в равной степени важен как для людей, так и для обществ.

Человек совершенно свободен в выборе своих убеждений, культуры и образа жиз­ни, - это предпосылка его свободы и развития. Этот постулат вполне смыкается с философией поликультурализма. Милль, правда, видел в толерантности еще одно достоинство, а именно то, что, благоприятствуя разнообразию, она делает общество более энергичным и здоровым, а поощряя обмен мнениями и общественные дебаты, содействует его движению вперед. Все это очень близко и этике поликуль­турализма, который не только констатирует факт общественного разнообразия, что в принципе можно делать и без особого восторга, но и полагает его источником жизнестойкости и поступательного движения общества вперед.

Возможно, более прочным фундаментом для поликультурализма может слу­жить идея ценностного плюрализма. Многие его сторонники и взяли на вооружение теорию плюрализма, разработанную Исайей Берлиным. Глав­ный постулат Берлина заключается в том, что нет какой-то одной и единой для всех концепции «правильной жизни», — их много, а люди никогда не найдут между собой согласия по вопросу цели и смысла жизни. Коль скоро ценности людей не совпадают, бытие человека попросту обречено на конфликты и противоречия нрав­ственного характера. Если при этом говорить об отдельных людях, им следует ис­кать и находить компромисс между несовпадающими ценностями и целями. Что же касается общества в целом, оно должно быть устроено так, чтобы люди с разны­ми моральными и культурными убеждениями могли вполне мирно и, уважая друг друга уживаться на одном и том же политическом пространстве. Берлин не разра­батывал свою теорию специально для многокультурных обществ, тем не менее, именно она сегодня образует предельно широкий фундамент поликультурализма.

2. Основные этапы эволюции национализма

Как уже отмечено, большинство исследователей фиксирует измен­чивость исторических форм и политической роли национализма. Так, американский исследователь Луис Снайдер различает четыре типа на­ционализма.

1.  Интегрирующий национализм (1815-1871). В этот период на­ционализм представляет собой объединяющую силу, которая способ­ствовала консолидации феодально-раздробленных народов (Германия, Италия).

2.   Разъединяющий национализм (1871-1890). Успехи национализма в деле объединения Германии и Италии стимулировали борьбу за национальную независимость народов, входящих в Османскую, Австро-Венгерскую и др. империи, что привело к распаду последних.

3.   Агрессивный национализм (1890-1945). В этот период национа­лизм становится идентичным империализму и повинен в двух мировых войнах.

4.   Современный национализм (с 1945). Новый национализм заявил о себе главным образом путем антиколониальных революций. Этот период отмечен распространением национализма в глобальном масштабе.

Политолог Джек Снайдер также выделил четыре типа национа­лизма: гражданский, революционный, контрреволюционный и этни­ческий.

В качестве модели гражданского национализма он рассматрива­ет британский национализм XVIII и XIX столетий, обеспечивший, по его мнению, относительно спокойный характер исторической эволю­ции страны.

Остальные три типа в большей или меньшей степени чреваты обще­ственной дестабилизацией, поскольку служат интересам элит, желаю­щих под прикрытием националистической риторики добиваться своих собственных, не имеющих ничего общего с демократизацией целей в борьбе за власть и ресурсы.

Примером революционного национализма Дж. Снайдер считает тот его вариант, который возобладал во Франции после 1789 г. По­пытки различных политических группировок, объявивших себя выра­зителями национальных интересов французского народа, взять в свои руки власть в стране, охваченной движением к свободе, открыли путь Наполеону и дали в конечном итоге толчок череде потрясших Европу войн.

Модель контрреволюционного национализма нашла воплощение в Германии - первый раз в конце XIX в., а затем в нацистский период. Здесь политические силы, находившиеся у власти, возбуждая шови­нистические предрассудки массового сознания и спекулируя на общих ценностях германской культуры и истории, на мифе кровного родства, стремились таким образом воспрепятствовать развитию либеральной демократии и спровоцировали новую серию европейских и две миро­вые войны.

Классическим проявлением этнического национализма Дж. Снай­дер считает сербский национализм второй половины XIX в.

Для современности также характерны эти четыре типа национа­лизма. Так, тип революционного национализма позволяет лучше по­нять особенности современного развития Ирана, тогда как использова­ние модели контрреволюционного национализма поможет, по мнению Дж. Снайдера, более адекватно спрогнозировать будущее Китая.

Вместе с тем, отмечает Дж. Снайдер, данные типы национализма не всегда существуют в чистом виде, зачастую порождая «гибридные модели». Так, французский национализм в период бонапартистской диктатуры эволюционировал от гражданско-революционной к псев­догражданской контрреволюционной модели. Довольно часто встре­чается сочетание этнического и контрреволюционного типов нацио­нализма. Таковым, по Дж. Снайдеру, был сербский национализм при С. Милошевиче, равно как и некоторые другие «посткоммунистиче­ские национализмы».

Более того, по его мнению, современные попытки демократическо­го транзита могут создать благоприятные условия для активизации национализма и этнических конфликтов, которые не только увеличивают «издержки транзита», но и способны надолго направить поли­тическую активность масс в антидемократическое русло и омрачить горизонты международной политики угрозами войн.

Английский историк и политолог Эрик Хобсбаум также дает свою периодизацию развития национализма и интерпретацию понятия «на­ция», которые нам представляются наиболее адекватными нашим целям.

Первый этап. Либеральный (территориальный) национализм (1789-1870).

На этом этапе значение слова «нация» было преимущественно по­литическим. В духе идей Американской и Французской революций здесь ставился знак равенства между «народом» и «государством». В эпоху революций важным элементом идеи нации было представление о том, что нация должна быть «единой и неделимой»; нация в таком понимании — это совокупность граждан, чей коллективный суверени­тет образует государство, представляющее собой реализацию их поли­тической воли. Уравнение «нация» = «государство» = «народ» несомненно, связывало нацию с определенной территорией, поскольку структура и понятие государства стали теперь территориальными.

Однако понятие «нация» прежде всего, связывается с двумя прин­ципами: с идеей прав человека и с принципом суверенитета народа.

Из принципа неотъемлемых прав человека, присущих каждому гражда­нину, вытекало как неизбежное следствие то, что нация должна со­стоять из равноправных граждан и что она несовместима с сохра­нением сословной структуры общества.

Принцип суверенитета наро­да постулировал право каждого народа на национальное самоопреде­ление, т. е. право самому распоряжаться своей судьбой. Как гласила Декларация прав человека и гражданина 1795 г., «каждый народ, из какого бы числа членов он ни состоял и на какой бы территории ни жил, является независимым и суверенным. Этот суверенитет неотчуж­даем».

В связи с этим начиная с эпохи революции во Франции настойчи­во подчеркивали важность языкового единообразия в государстве, по­скольку в условиях демократии граждане, участвуя в формировании «общей воли», нуждаются в инструменте, который делает возможным эффективное участие каждого в политической жизни. И только общий язык может сыграть роль такого инструмента, обеспечивающего ком­муникацию между народом и властью.

По мнению националистов, поли­тические образования должны были корениться уже в существующей общности, четко отделяющей себя от иностранцев, тогда как с революционно-демократической точки зрения ключевым было поня­тие суверенного «народа-гражданина», равного государству, который и составлял по отношению к остальному человечеству нацию.

В рамках немецкой романтической традиции И.Г.Фихте, рассмат­ривая германские народы, упоминает исключительно немцев, более того, немцы объявляются им единственным «исконным народом» Ев­ропы. Славян же считал слишком невлиятель­ной группой народов, чтобы обращать на них какое-либо внимание.

Другой немец - историк-ориенталист П. де Лагардэ (1827-1891) - в своих антисемитских «Немецких очерках» без ложной скромности заявлял: «Я пока еще верю, что Германия является сердцем челове­чества». «Пока» - потому что он еще верит в возможность стряхнуть бремя демократии и либерализма, которые выступают врагами немец­кой свободы. Не случайно А. Розенберг в «Мифе XX века» пре­возносит П. де Лагардэ как одного из величайших мыслителей Гер­мании.

В Италии Дж. Мадзини (1805-1872) называет итальянский народ «душою мира» и даже «Божьим словом в среде наций». Вослед Ита­лии цезарей и пап он возлагает надежды на формирование третьего, демократического Рима. Одновременно Дж. Мадзини - основатель и лидер «Молодой Европы», интернационального революционного тай­ного общества (в состав которого входили «Молодая Италия», «Мо­лодая Польша» и «Молодая Германия»), задача которого - борьба за национальное освобождение.

Европа на рубеже XVIII-XIX вв. вступала в эпоху ре­волюций и политической нестабильности, что в глазах многих пред­ставителей образованного класса делает Россию оплотом порядка. Пе­реоценке отношений Россия - Запад в немалой степени способствуют рождение и идейная экспансия европейского (особенно германского) романтизма с его акцентом на «национальный дух» и «националь­ный интерес». Именно в первой трети XIX в., пройдя период уче­ничества, российская культура вступает в свой золотой век, давший миру первых русских литераторов, историков, живописцев и фило­софов.

Все это заставило обратиться к проблеме национального самоопре­деления: образованный класс на понятийно-категориальном уровне осознает отличие России от Запада, ее особую национальную иден­тичность. При этом причины отличия интерпретируются прямо про­тивоположным способом.

С одной стороны - признание культурно-цивилизационного превосходства Запада и собственной исторической отсталости, впервые отчетливо сформулированное в «Философиче­ских письмах» П.Я.Чаадаева. Отсюда возможная перспектива разви­тия - догнать Запад, сравняться с ним в просвещении, политическом устройстве, экономическом и технологическом развитии, «стать Ев­ропой».

С другой стороны - сознание своей тождественности, превосход­ства и даже исторической миссии в отношении Запада в слу­чае возвращения к «самобытным национальным корням». Усилиями Н.М. Карамзина эти идеи формулируются в первой историософской концепции русского консерватизма, выставившей на своем знамени апологию «самодержавия и народности». «Отправной точкой воззре­ний российских консерваторов на государство стала идея об особом ха­рактере возникновения, формирования и развития государства на Ру­си, принципиальном отличии государственного строительства в России от европейского опыта». Возникает русский национализм как интел­лектуальная реакция на экспансию Запада, ищущий свое оправдание в наследии прошлого - в глубоких исторических традициях своего на­рода. Его основная тема - поиск национальной идентичности (ответ на вопрос «кто мы?»), его основной тезис - «у России свой особый путь».

Однако, несмотря на невиданный подъем национального чувства и единение сословий русского общества перед лицом внешней угрозы, национализм в народ не проникает и остается до конца XIX в. уделом интеллектуалов, причем далеко не всех (и скорее меньшинства, чем большинства).

В восточной части Европы, согласно Э. Геллнеру, смещение акцента с культуры на политику привело к антиимперским националь­ным движениям, ирредентизму, которые ставили своей целью создание национального государства.

В России же политический национализм не был программой, утвер­ждающей распад империи, наоборот, он стал реактивной идеологией, легитимирующей ее спасение и сохранение. Но поскольку имперская парадигма в отечественной ее версии предполагала активное присут­ствие России в Европе, политический национализм в российском вари­анте требовал включения в законные «национальные интересы» Рос­сии ее контроля над рядом территорий Восточной и Юго-Восточной Европы. Происходит «имперская мутация национального интереса, обусловленная стремлением оправдать самостоятельную международ­ную активность России ее специфической и сверхценной исторической миссией».

В Америке Т. Джефферсон (1743-1826), с одной стороны, счита­ет национальные различия чем-то противным разуму. История, по его мнению, лишь бесполезный балласт, для избавления от которого время от времени требуется новый пересмотр всех законов. Отсюда презре­ние Т. Джефферсона к Европе. Однако в силу этого он, с другой сто­роны, демонстрирует американский национализм. Америка для него - избранная нация, которая наиболее отчетливо воплотила идеалы сво­боды и демократии.

Уже в период Американской революции многие ее активные дея­тели верили, что Новый Израиль - это именно Соединенные Штаты, а не все христианское сообщество. Данная вера укоренилась в массо­вом сознании. Ведь писал же в середине XIX в. Герман Мелвилл: «Мы американцы, особый, избранный народ — Израиль нашего времени; мы несем ковчег общемировых свобод. Бог предназначил наш народ для великих дел, и человечество ждет их от нас; великие дела живут в на­ших душах. Остальные народы вскоре окажутся позади нас. Мы перво­проходцы человечества, авангард, отправленный, чтобы пройти через пустыню, куда не ступала нога человека, и проложить путь в новый мир, в наш мир».

Позднее американский идеализм в теории международных отноше­ний также стал усматривать историческую миссию США в насажде­нии и укреплении свободы и демократии во всем мире.

Радикальность, с которой начинает выступать национализм, раз­личается от страны к стране. И тем не менее у всех мыслителей этой направленности проявляется одна общая тенденция - народы Европы все более отдаляются друг от друга, формируя свое гипертрофирован­ное национальное самосознание.

«В середине XIX в. национализм сме­нил либеральный гуманизм на агрессивную исключительность, прин­цип достоинства личности - на принцип национальной мощи, принцип ограничения власти и недоверия к правительству — на преклонение пе­ред ним, - отмечает Г. Кон. - Столкновение ,,исторических" прав народов оказалось еще более опасным для дела мира, нежели кон­фликт их „естественных" прав. Каждый народ требовал расширения своей территории до границ в период его наибольшей экспансии, кото­рые вовсе не соответствовали историческим и этническим переменам, прошедшим в истекшие века. Некоторые территории в разные истори­ческие эпохи входили в сферу влияния различных народов, и теперь каждый из этих народов предъявлял требования на эти территории... Первый свободно избранный германский парламент, созванный в мае 1848 г. во Франкфурте-на-Майне, обсуждал границы германского на­ционального государства, которое предстояло провозгласить. Террито­рии, исторически ставшие датскими или французскими, или этнически бывшие польскими или чешскими, были определены как германские. (...) Пробуждение народов высвободило коллективные страсти, став­шие в столетие после 1848 г. основной причиной ненависти и подстре­кательства к войнам». Эти страсти не утихли и сегодня в странах «третьего и четвертого поясов национализма».

Второй этап. Лингвистический (культурный) национализм (1870-1918).

Действительно, в эту историческую эпоху национальные движения в Европе вступили в качественно новую фазу: изменились их соци­альный состав, методы борьбы, приемы политической мобилизации: национализм стал более агрессивным и нетерпимым по отношению к чужакам. Национализм этой эпохи, по убеждению Э. Хобсбаума, отличался от национализма эпохи Дж. Мадзини в трех основных пунктах.

Во-первых, он отбросил «принцип порога» (принцип разумной до­статочности и деления народов на «исторические и неисторические» - Г. Гегель), являвшийся ключевым для национализма либераль­ной эпохи. С этого времени любая народность, которая считала себя нацией, могла добиваться права на самоопределение вплоть до созда­ния собственного государства.

Во-вторых, все более важными, решающими критериями национальной государственности становились этнос и язык (формула венгерского политика середины XIX в. Иштвана Сечены: «Нация живет в своем языке»).

В-третьих, - симптом перемен, который затронул не толь­ко негосударственные национальные, но и национальные чув­ства внутри уже существующих наций-государств, а именно - резкий политический сдвиг вправо, «к нации и флагу», для описания которо­го, собственно, и был придуман в последние десятилетия XIX в. термин «национализм».

Именно в этот исторический период во многих европейских стра­нах появляется «организованный национализм» (или, по терминоло­гии X. Арендт, «пандвижения»), представляющий собой инспириро­ванное правыми интеллектуалами движение за великодержавное раз­витие национальных государств.

В Германском рейхе и Австро-Венгерской империи организован­ный национализм был представлен антисемитскими пар­тиями - Германское антисемитское объединение (1886 г.); Немецко-национальная партия Г. фон Шенерера, Христианско-социальная пар­тия К. Люгера и др. - и пангерманскими объединениями «покровитель­ства немцам», официально провозглашавшими своей целью поддерж­ку немецкоязычных меньшинств в других странах (Союз в поддержку немцев за границей, Всенемецкий союз и др.). Данные организации не были массовыми, но они задавали тон в распространении национали­стического великодержавного мышления в массах, получая одновре­менно все большую поддержку со стороны господствующих слоев. В частности, в программе Всенемецкого союза было заявлено, что его цель — «национальное объединение всей совокупности немецкого народа Центральной Европы, т.е. в конечном счете - создание Великой Германии».

Во Франции времен Третьей республики новый национализм воз­никает после Франко-прусской войны и получает массовую поддержку, выдвигая требования возвращения Франции Эльзаса и Лотарингии. После Лиги патриотов (1882 г.), первой взявшей на вооружение идею реванша, и после массового движения генерала Ж. Буланже, парази­тировавшего на тех же проблемах, национализм достиг во Франции своего апогея в 1890-е гг. в связи с «делом Дрейфуса». На этой волне и появляется постоянная националистическая организация «Аксьён Франсэз», созданная правым публицистом Шарлем Моррасом. Эта организация объединила противников идеалов и институтов, порож­денных Великой французской революцией: противников демократии и парламентаризма, антилибералов и монархистов; сильнее даже, чем в Германии, была выражена ее антисемитская направленность.

В Италии основанная в 1910 г. Итальянская национальная ассоциа­ция, с одной стороны, провозглашала своей целью объединение сил для борьбы против рабочего движения, а с другой — требовала проведения экспансионистской великодержавной политики путем присоединения к Италии ряда сопредельных территорий и превращения Адриатическо­го моря в mare nostro («наше море» - итал.).

По мнению X. Арендт, такого рода «пандвижения» создали идеоло­гические системы, сделавшие возможной массовую этническую моби­лизацию после Первой мировой войны. «Трайбализм пандвижений с его идеей „божественного происхождения" одного народа обязан ча­стью своей большой привлекательностью презрению к либерально­му индивидуализму, идеалу человечества и достоинству человека, — писала исследовательница. — От человеческого достоинства ничего не остается, если ценность индивида зависит только от случайного фак­та рождения немцем или русским; но вместо этого новая связь — чув­ство взаимоподдержки среди всех сочленов одного народа, которое и в самом деле способно смягчить обоснованные страхи современных людей относительно того, что могло с ними случиться, если бы при существующей изоляции индивидуумов в атомизированном обществе они не были бы защищенными просто своей численностью и сильными единообразной общей спайкой».

В этот период возникает и получает широкую по­пулярность расовая теория. Ж.А. Гобино (1816-1882) пишет «Эс­се о неравенстве человеческих рас», и многие мыслители и политиче­ские деятели второй половины XIX в. активно используют эти идеи. У них романтическое понятие «национального организма», понима­емое самими романтиками как духовная общность, истолковывается биологически. Они верили, что биологические различия суть источ­ник социокультурных различий. У расистов особая духовность того или иного народа вырастала уже на почве расы и была всего лишь ее функцией. Отныне человечество разделялось на расово полноценные и расово неполноценные народы и экземпляры, и принадлежность к высшей расе детерминировала также духовное превосходство. Напри­мер, Гюстав Лебон в книге «Психологические основы эволюции народов» пишет о четырех расах: примитивных (пигмеи, австралий­ские аборигены), низших (темнокожие), средних (китайцы, монголы, семиты) и высших (индоевропейцы). «Суть расизмав интерпретации различий (социальных, куль­турных, психологических, политико-экономических) в качестве есте­ственных, а также в закреплении связи между Различием и Гос­подством. Различия, сложившиеся в ходе социальной интеракции, обусловленные множеством технологических, исторических, военно-политических, т.е. в конечном итоге — случайных факторов, истолко­вываются расизмом как нечто само собой разумеющееся, природой или Богом данное, как необходимость. Расизм сначала интерпретирует различия как „естественные", а затем увязывает их с существующими отношениями господства. Группы, стоящие выше других в социальной иерархии, стоят там по „естественному" праву превосходства».

Именно на идейной базе расизма («миссия бело­го человека») развивались во внешней политике восходящие англий­ский, французский, бельгийский и др. империализмы, обоснованием которых занимались лорд Солсбери, Ч. Дилк, С. Роде, П. Леруа-Болъе, Г. Аното и др. «Народ-колонизатор — это народ, закладывающий ос­новы своего будущего величия и силы, — писал, в частности, фран­цузский публицист П. Леруа-Болье. — Для того чтобы оставаться великой нацией и достигнуть национального единства, народ должен быть колонизатором».

Во внутриполитической жизни, напротив, на передний план выхо­дит идея, согласно которой буржуазия как класс, доказавший свою со­стоятельность и превосходство в дарвинистской борьбе за существова­ние, имеет право господствовать над более слабыми и непол­ноценными. Сформировалась вера в биологическую детерминацию со­циальных процессов, находившая подтверждение в подзабытой теории народонаселения Т.Р. Мальтуса, в соответствии с которой идущий по естественным законам прирост населения сопутствует неизбежному оскудению продовольственных ресурсов и угрожает существованию массовых групп. Сформировалась доктрина социал-дарвинизма, пред­ставлявшая историю человечества как последовательность побед био­логически более сильных и поражений более слабых рас. Политиче­ская жизнь виделась как процесс борьбы за существование, в котором выживают самые приспособленные.

Во многих случаях противоречия, возникающие между националь­ными государствами, облекаются теперь в понятия, заимствованные из социал-дарвинизма, и интерпретируются как борьба народов за «ме­сто под солнцем», а так называемый sacro egoismo возводится в ранг принципа международной политики.

Наконец, получила развитие (особенно в Германии) евгеника, т. е. теория поддержания чистоты расы и расового отбора (В. Шальмайр. А.Плетц, Ф.Ленц).

Однако все приверженцы расизма и социал-дарвинизма были прак­тически едины в своем антисемитизме. Евреи не растворились ни в одной нации, а потому повсеместно отвергались как «чуждые». При­ведем в этой связи трактовку истоков современного антисемитизма, предложенную немецким исследователем Д. Клауссеном. Он, в част­ности, пишет: «...С появлением понятия „нации" тема генетического превосходства вновь занимает централь­ное место. Вопрос о происхождении возвращает к аристократическо­му принципу и имеет прообразом модель „избранного народа". Однако можно претендовать на исключительность только при условии „рас­творения", ассимиляции или изгнания евреев (как избранного народа прошлого), живущих среди „нас". Это источник распространения ан­тисемитизма к концу XIX в.».

Фашизм в XX столетии не добавил к этому «идейному арсеналу» практически ничего нового, а лишь воплотил появившиеся в XIX в. идеи в политическую действительность.

Кроме того, «примерно с середины XIX в. в Европе началось ста­новление того, что X. Сетон-Уотсон называет „официальными национализмами". До того как появились массовые языковые национализмы, эти национализмы были исторически „невозможны", так как в основе своей они были реакциями властвующих групп — прежде все­го династических и аристократических, хотя и не только, — которым угрожало исключение из массовых воображаемых сообществ или внут­ренняя маргинализация в этих сообществах. Такие официальные национализмы были консервативной политикой, взятой в адаптированном виде из модели преимуществен­но спонтанных массовых национализмов, которые им предшествовали. Они лучше всего понятны как средство совмещения натурали­зации с удержанием династической власти — в частности над огромными многоязычными владениями, накопившимися со вре­мен Средневековья...».

В Дании национальное движение охватило одно из древней­ших полиэтнических государств и национализировало его при актив­ном участии правящей королевской династии. В Европе начался этап «национализации» династических государств.

В России значительную роль в формулировании концепции «офи­циального национализма» и модернизации догмата официальной идео­логии — принципа «народности» — сыграл М.Н. Катков (характерно, что побудительным мотивом для окончательного перехода на национа­листические позиции для него стало Польское национальное восстание 1863-1864 гг.). В формуле графа С.С. Уварова православие и самодер­жавие явно доминировали над не вполне определенным по содержа­нию понятием «народность». М.Н. Катков же его конкретизирует и тем самым усиливает его роль в триаде. «Народность» трактуется не только как исторически сложившееся соответствие самодержавия обы­чаям и традициям русского народа, но и как прямая и открытая под­держка обществом верховной власти, признание органичности интере­сов власти и народа. Подлинный национализм создает такое единство, при котором «власть и народ, правительство и общество, свобода и по­рядок» соединяются в нерушимый организм, по силе превосходящий «самое громадное развитие военной мощи». В итоге — в России го­сударственную партию составляет весь русский народ». Проблему же многонациональности Российского государства М.Н. Катков предлагает решить путем постепенной ассимиляции и ру­сификации.

«Таким образом, „русская идея" в интерпретации Каткова основы­валась на признании, что „Россия может иметь одну государственную национальность". Но при этом понятие национальности имеет у него не этническое, а скорее политическое содержание, это объединение различных культурных и этнических групп под эгидой самодержавно-авторитарного государства. Поэтому лозунг „Россия для русских" при­обретает у Каткова не этническое содержание, а значение принципа политической лояльности к общему для всех государству. Однако реакцией на русский официальный национализм и попытки проведения политики русификации стало воз­никновение этнических национализмов на окраинах Российской импе­рии. Именно эти национализмы стали одним из ферментов той смеси причин, которые разрушили Империю в 1917 г.

В конечном счете, распространение официального национализма не ограничилось Европой. «От имени империализма очень похожая поли­тика проводилась такими же по типу группами на огромных азиатских и африканских территориях, находившихся в течение XIX в. в пора­бощении. В конце концов, войдя в специфически преломленном виде в неевропейские культуры и истории, она была воспринята и сыми­тирована коренными правящими группами в тех немногочисленных зонах, которые избежали прямого порабощения».

Третий этап. Пик национализма: этнический (расовый) национализм. (1918-1950 гг.)

Одним из результатов Первой мировой войны можно считать фа­шизм массовое политическое движение и идеологию, одной из об­щепризнанных характеристик которой являются крайний национа­лизм и экспансионизм. В чем причина успеха фашистской идеологии?

Прежде всего, следует отметить, что любая идеология не возника­ет и не формируется в социальной пустоте, а возникнув, становится ответом на, определенный социальный заказ и выполняет определен­ные социальные функции. Идеология фашизма появляется в опреде­ленных условиях, на вполне определенной социальной и политической почве. И такой почвой становится ситуация крайней политической и социальной дестабилизации. Причем характерно, что сама социаль­ная реальность описывается в идеологии фашизма в категориях кри­зиса. Важнейшие симптомы социально-политической нестабильности известны:

Ø   социум распадается, а это значит, что ослабевает социально-культурная традиция как последнее интегрирующее общество начало;

Ø   власть утрачивает легитимность, доверие общества, наблюдает­ся эсхатологический всплеск (ожидания конца света, распространение мистики и веры в иррациональное) как «симптом начинающегося ком­муникативного отторжения населением власти (ее делегитимации) и других общественных структур, симптом и переживание распада»;

Ø   происходит невиданная активизация оппозиции и маргинальных политических движений, в то же время партийная система и полити­ческая система в целом переживают глубокий кризис;

Ø   после   Первой   мировой   войны   многие   заговорили   о   кризи­се   европейской   либеральной   и   рационалистической   цивилизации (О. Шпенглер, X. Ортега-и-Гассет, М. Ван дер Брук):

Ø   зародился «великий страх» перед революцией в России;

Ø   возникает ситуация распада общественных ценностей (ценност­ный вакуум), явление, которое Э. Дюркгейм назвал «аномией», а пси­хоаналитики — «фрустрацией сознания».

По Р. Дарендорфу, «причиной возникновения фашизма являлись не долина слез, не крах центральной власти и даже не глубокое разоча­рование большинства населения в обещаниях демократии. Более важ­ный фактор - подъем, национализма, связанный не с установлени­ем нации-государства, а скорее со стремлением к этнической однород­ности и отторжению чуждых элементов».

С.М. Липсет квалифицировал фашизм как экстремальное по­литическое выражение нижнего среднего класса с его темами антикапитализма и антиколлективизма — своего рода «экс­тремизм центра», направленный против крупного капитала и мощного рабочего движения. В Германии значительная часть среднего клас­са, не сумевшего обрести свою идентичность и разработать собствен­ный общественный проект «светлого будущего», подпала под влияние фашизоидных тенденций. Таким образом, средний класс «веймарско­го образца» из возможного стабилизатора демократического общества, расколовшись (или до конца не сложившись), превратился в его разру­шителя. Национализм стал тем «реактивом», под воздействием которого консервативные ценности среднего класса трансформировались в праворадикальные.

Таким образом, идеология фашизма пред­ставляет собой ряд идеологических конструктов, которые актуализируют недовольство, предписывают решения и оправдывают изме­нения. Одна из ее основных задач — интерпретация структурной напряженности и массового общественного недовольства, по­родивших движение. В рамках идеологической доктрины идентифи­цируются виновные (расово или этнически определенные) за то поло­жение вещей, которое порождает массовое недовольство, определяет­ся ситуация, причем в ценностных категориях «правого и виноватого», «добра и зла», и направляется действие на борьбу с выявленным злом. Таким образом, идеология служит опосредующим звеном между недо­вольством (не имеющим ясного адреса) и целенаправленным действи­ем и потому столь значима в процессе этнополитической мобилизации.

Можно выделить следующие основные составляющие идеологии фашизма:

1)   формулировка целей и предпосылок движения;

2)   критика наличного социального порядка;

3)   обоснование целей и существования движения (так называемая защитная доктрина);

4)   представления о тактике и политике движения;

5)   мифы движения.

Основанная на генерализированных убеждениях идеология фа­шистских движений в целом носит квазирелигиозный характер. В ее основе лежат три убеждения, которые служат «символами веры» дви­жения:

во-первых, постулируется уверенность, что достижение целей фа­шизма приблизит наступление «царства справедливости» на земле;

во-вторых, требуется слепая вера в реальность достижения постав­ленной цели;

в-третьих, в основе фашистской идеологии лежит вера в то, что движение выполняет священную миссию (в нацистском варианте — установление мирового господства высшей, арийской расы).

Квазирелигиозный характер идеологии и монополия на исти­ну, устанавливаемая после прихода движения к власти, становятся предпосылками создания культа «святых, героев и мучеников» дви­жения.   Квазирелигиозный характер идеологии выражается и в «священной литературе», где «содержатся основные идеологемы и мифы движе­ния, которые в символической форме, далеко расходящейся с реаль­ностью, излагают его судьбу, рисуют общество будущего. К сакральной литературе относятся жизнеописания и собственные со­чинения «избранных» («Mein Kampf» А.Гитлера (1927 г.), «Миф XX века» А. Розенберга (1930 г.), «Доктрина фашизма» Б. Муссолини и произве­дения официального философа (итальянского) фашистского режима Дж. Джентиле): чтение этих книг было практически обязательным для всех (поэтому уже в 1934 г. в Германии вышло 42-е издание «Ми­фа XX века» тиражом 203 тыс. экз., а в 1936 г. — 184-е издание «Mein Kampf» тиражом 2,2 млн экз.).

Центральной идеей в фашистской и национал-социалистской идео­логии была идея сакральной нации/расы и государства. Нация, соглас­но программе Фашистской партии Италии, «это не просто сумма инди­видов, живущих в определенное время и на определенной территории. Нация — это высшая ценность и непреходящее единство, она является организмом, содержащим в себе бесконечные ряды прошлых, настоя­щих и будущих поколений. Отдельный индивид в этой исторической панораме является лишь преходящим моментом и только силой этого единства может быть освобожден от ограничивающих его времени и пространства и достичь чисто духовного существования, при котором его ценность как человека состоит в самопожертвовании, в отрицании собственных интересов вплоть до самой смерти... Государство являет­ся юридическим воплощением Нации. Политические институты явля­ются эффективными лишь постольку, поскольку национальные ценно­сти находят там свое выражение и защиту. Государство должно быть защитником и пропагандистом национальных традиций, чувств и воли».

Не случайно Роджер Гриффин в книге «Природа фашизма» пи­шет, что фашизм (фашистская идеология) представляет собой развиваемую в связи с представлением о национальном возрождении форму популистского ультранационализ­ма. То есть он фашизм относится к таким национализмам, которые ставят идею или интересы нации над всеми дру­гими ценностями и интересами. Особенность же фашизма Р. Гриффин видит в том, что ультранационализм здесь выступает в связке с иде­ей возрождения, восстановления и обновления или фактически — с идеей национальной революции. Национал-социалисты, как и итальянские фашисты, активно использовали в пропаганде революци­онную лексику. Например, Й. Геббельс заявлял в речи, произнесенной 15 ноября 1935 г.: «Смысл революции, которую мы произвели, заклю­чается в том, что немецкая нация заново родилась как народ».

Однако лидер национал-социализма следующим образом объяс­нил смысл этого понятия: «Национальный социализм для нас — это „Германия, Германия превыше всего!"». А в речи, произнесенной в 1937 г. в рейхстаге, А.Гитлер раскрыл кредо национал-социализма: «Краеугольный камень программы национал-социализма — в том, что­бы упразднить либеральное понятие индивида, равно как и марксист­ское понятие человечества, и поставить на их место понятие народного сообщества, укорененного в почве и соединенного узами крови». Рево­люционность такого национализма связана, прежде всего, с методами достижения поставленных целей: борьба, ведущаяся любыми средства­ми, стала его основным принципом.

На данный стержень (признания сверхценности «нации» и «расы») нанизывались другие идеологические постулаты:

1)  признание вечной борьбы наций и рас за выживание и за «жиз­ненное пространство»;

2)  ненависть к «плутократическим демократиям», захватившим по­сле Первой мировой войны командные позиции в мире и ввергшим «нации-пролетарки» (Б. Муссолини) и побежденные нации в пучину бедствий;

3)  наукообразное обоснование национального и расового превос­ходства, «призвания фашизма» очистить мир от заразы пацифизма и демократии, марксизма и интернационализма — претензия на своего рода «морально-культурную революцию».

Обосновывались и пути достижения данных целей:

Ø  националь­ная дисциплина и порядок;

Ø  безусловное подчинение человека госу­дарственному/национальному интересу (см. нацистский лозунг «Ты ничто — народ твой всё!»);

Ø  непоколебимая верность духовному во­ждю нации;

Ø  воспитание (выведение породы) нового человека.

Идеологи нацизма делили расы на три основных вида: «расы-господа», «расы-кули» и «расы-паразиты». У А. Гитлера соответственно: «культуро-основывающие», «культуро-получающие» и «культуро-разрушающие» расы.

Кулътуро-основывающая — это арийская раса, и прежде всего самое ценное ее ответвление — нордическая раса. Арийский народ — «это Прометей рода человеческого, божья искра гения постоянно теп­лилась на его лучезарном лике; он постоянно, всякий раз заново, воз­жигал этот огонь, который в виде знания освещал ночь. (...) Завое­вывая, он подчинял себе людей низшей расы и предписал им труд под своим начальством, руководствуясь своей волей и сообразуясь со сво­ими целями. Но, установив для них полезный, хотя и тяжкий, труд, он не только сохранял жизнь своих подданных; он, быть может, стал для них лучшей судьбой, чем та, на которую они были обречены, когда наслаждались тем, что называлось их древней „свободой". Утвердив свое непреклонное нравственное господство, он был не только господи­ном, но и хранителем цивилизации, которая продолжала развиваться. (...) Если разделить человечество на три вида: тех, кто создал ци­вилизацию, тех, кто ее сохранил, и тех, кто ее разрушил, то только арийцев можно отнести к первому виду. (...) Если допустить их ис­чезновение — непроглядная тьма опустится на землю; в считанные ве­ка человеческая цивилизация исчезнет и мир превратится в пустыню».

«Арийская раса» — термин вполне условный, обозначающий у наци­стов фактически лишь активную, энергетическую, творческую часть населения, которая в разных пропорциях присутствует в западноев­ропейских народах.

Культуро-получающие расы — это часть населения Западной Европы и большая часть цветного населения Азии и Африки, в том числе японцы (для которых после создания оси «Рим — Берлин — То­кио» нашли почетное наименование — «арийцы Азии»), а также восточно-балтийское, восточноевропейское и среднеазиатское население СССР. В то же время восточно-балтийский тип, распространенный среди северных русских, финнов, карел, мордвы и коми, иногда рассматри­вался немецкими антропологами как вариант нордической расы.

Считалось, что восточноевропейская раса обладает следующими характеристиками: она «заурядна», «неблагодарна», неспособна к са­мостоятельной государственной организации, с трудом приводится в действие государственными мужами, так как склонна к упорствованию. Уров­ню ее сознания соответствует «направляемое развитие». Кроме того, она склонна к «демократическим мечтам о равенстве, ибо не может возвыситься над средним уровнем». Эту оценку русских в 1990-е гг. почти дословно повторят прибалтийские и украинские националисты, не ссылаясь, естественно, на первоисточник.

Кулътуро-разрушающие расы это прежде всего евреи. Наци­сты не говорили о евреях как о низшей расе наряду с неграми и ара­бами. Напротив, они подчеркивали, что евреи дальше всех ушли от первобытного состояния. Другое дело, что для нацистов евреи — это раса со знаком минус, раса-антипод. «Еврейский народ, по Гитлеру, не удовлетворяет изначальному условию, являющемуся наиболее су­щественным для цивилизованного народа: у него нет идеализма... он представляет собой тип паразита, любителя поживиться за чужой счет, который этакой вредной бациллой постоянно распространяется все дальше и дальше, как только появляется благоприятная почва, готовая его принять. Там, где он закрепляется, народ, который его принял, рано или поздно приходит к вырождению... Он отравляет чужую кровь, а свою бережет от смешения.. . чтобы скрыть свои коз­ни и усыпить бдительность своих жертв, он не переставая говорит о равенстве всех людей без различия их расовой принадлежности, цве­та кожи... Его цель, как кажется, заключается в том, чтобы улуч­шить положение трудящихся, на самом же деле смысл его бытия в том, чтобы довести до рабского состояния, а затем уничтожить все народы нееврейского происхождения. Всеми доступными сред­ствами пытается он обрушить основы, на которых покоится раса народа, который он хочет покорить».

Таким образом, все расы находятся в состоянии постоянной и жесточайшей борьбы. Эта борьба — первичный стимул, «первотол­чок» исторического развития, становления государств, государствен­ной жизни вообще, культурного прогресса. Это универсальная и ко­нечная инстанция, к которой сводятся буквально все явления — исто­рические, социальные, политические, экономические и др.

В фашистской Италии место учения о борьбе рас занимало уче­ние о борьбе «империалистических и пролетарских наций». Основы идеологии итальянского фашизма были заложены движением интер­венционистов (т. е. сторонников вступления Италии в Первую миро­вую войну). Именно на интервенционистские позиции перешел Б. Мус­солини, главный редактор газеты итальянских социалистов — «Аванти!», исключенный за это из партии.

С 1920 г. Б.Муссолини представлял Италию как «проле­тарскую» страну, эксплуатируемую враждебными «плутократически­ми» государствами, которые упорно не признают за ней права на за­конное место под солнцем. В то же время фашизм стремился преодо­леть «узкие границы классовых интересов»: все классы итальянско­го общества должны подчинить свои частные интересы государствен­ным и сотрудничать в противостоянии внешнему врагу. Подлинная классовая борьба, согласно фашистской доктрине, это борьба меж­ду нациями-государствами. Как утверждал Б.Муссолини, «лучшая жизнь возможна только в том случае, если сильные правят слабыми; стремление же к экспансии — демонстрация жизнеспособности нации». Для обоснования своих империалистических претензий итальянские фашисты «воспользовались правовым преемством античного римско­го государства, они считали, что их предназначение — восстановить Римскую империю.

Нечто подобное доктрине итальянского фашизма предлагалось в этот период для обоснования империалистической экспансии в Япо­нии. Вот что писал радикал-националистический идеолог и революци­онер Кита Икки в книге «Очерк реконструкции Японии» (1924 г.): «Как классовая борьба внутри нации ведется ради исправления неравенства, так и война между нациями за правое дело призвана ис­править существующие несправедливые различия. Британская импе­рия — миллионер, владеющий богатством по всему миру; Россия — ве­ликий землевладелец, занимающий северную половину земного шара. Япония с ее разбросанной на окраине группой островов — страна про­летариата, и она имеет право объявить войну крупным монопольным державам. Социалисты Запада противоречат самим себе, когда при­знают право пролетариата на классовую борьбу у себя дома и в то же время осуждают войну, ведущуюся пролетариатом между нациями, как милитаризм и агрессию... Если допустимо, чтобы рабочий класс объединился ради свержения несправедливой власти посредством кро­вопролития, то следует выразить безусловное одобрение и тому, что­бы Япония усовершенствовала свою армию и флот и вступила в вой­ну за исправление несправедливых международных границ. От имени разумной социал-демократии Япония предъявляет свои претензии на Австралию и Восточную Сибирь».

В то же время для этого периода характерно появление левого ан­тифашистского национализма, который был тесно связан не только с национальным, но и с социальным противостоянием. Национализм был далеко не единственной формой, которую принимало чувство на­циональной идентичности (патриотизм). Здесь важно видеть различие между непримиримым национализмом государств или правых наци­оналистических движений, стремившихся вытеснить все прочие спо­собы политической и социальной идентификации, и более сложным национально-гражданским и общественным самосознанием, образую­щим в современных государствах ту почву, на которой прорастают все иные политические убеждения и чувства. И в этом смысле «нацию» было непросто отделить от «класса».

Четвертый этап. Современный национализм (с 1950 г.). «Этнический парадокс современности»

По мнению Э. Хобсбаума и ряда других исследователей, национа­лизм после Второй мировой войны идет в мире на спад. Несомненно, что процесс образования наций в послевоенный пери­од переместился с Запада к освобождающимся от колониальной зави­симости народам Азии и Африки, и этот процесс приобрел здесь го­раздо более масштабные формы. Однако, с точки зрения Э. Хобсбаума. теоретическим образцом для национально-освободительных движений «третьего мира» послужил западный национализм.

Ю. Хабермас также считал в начале 90-х годов XX в., что восточ­ноевропейские революции 1989 г. и последующих лет не создали ника­кого нового взгляда на мир или нового идеала. Наоборот, в ходе этих революций речь шла о возврате к тому времени, когда коммунисты еще не взяли власть, и о том, чтобы как можно быстрее наверстать прогресс, достигнутый Западом в модернизации общества. Однако Э. Хобсбаум, как и многие другие, явно поторопился со сво­им прогнозом «заката национализма».

Процессы глобализации, раз­вернувшиеся в мире после окончания «холодной войны» и краха ком­мунистической системы, вызвали к жизни феномен, названный в ли­тературе «этническим парадоксом современности». «Век национализма не закончился, — справедливо отмечает Л. Гринфельд, — мы всего лишь вступаем в фазу неонационализма. Ни в какую другую эпоху это не проявлялось более отчетливо, чем в эти самые дни, когда вокруг нас рушатся режимы и идеологии, а национализм повсеместно поднимает голову среди хаоса и смятения, полный энер­гии, как всегда».

В научной литературе можно найти несколько подходов к объяс­нению феномена «этнического парадокса».

Согласно первому из них, современное общество переживает по­следний всплеск «примордиалистских» чувств и конфликтов, своего рода «кризис роста», поэтому сохранение нации, строительство на­ции и национализм - эти темы продолжают оставаться мощной и все возрастающей силой в политической жизни, которую государствен­ным деятелям доброй воли было бы опасно игнорировать». Неизбежный выход из этого кризиса будет означать, что общество перешло в новое качественное состояние общечеловеческого единства при сохранении определенного культурного разнообразия, имеющего преимущественно индивидуальный, а не групповой характер. Люди будут жить в едином информационном пространстве, что и обу­словит культурную гомогенность общества. Эта точка зрения была широко распространена в 60-70-е годы XX в. и неразрывно связана с теорией модернизации. Отчетливо она выражена в работах амери­канского политолога К.Дойча, который писал в середине 1960-х гг.: «... век национализма собрал людей в группы, их разъединяющие, и это положение может продлиться еще некоторое время. Однако одно­временно он готовит людей  — а возможно, уже частично подготовил — для такого всеобъемлющего всемирного единства, какого не знала че­ловеческая история».

Согласно социально-психологической точке зрения, этническое воз­рождение является специфической реакцией массового сознания на процессы модернизации, глобализации и сопутствующую им культур­ную унификацию и гомогенизацию. Именно идентификация со своей этнической общностью позволяет человеку обрести чувство защищен­ности и устойчивости в радикально преобразующемся мире, мире ка­чественно меняющихся идентичностей, связей и отношений. «... Мо­дернизация разрушает господство традиции и духа коллективности, — отмечает, в частности, Питер Бергер, — стало быть, автоматически де­лает индивида более самостоятельным. Это означает освобождение, но может ощущаться и как тяжкое бремя». Одно из возможных направлений «бегства от свободы» в этой ситуации — обращение к эт­нической или конфессиональной принадлежности.

Приверженцы социально-исторического объяснения «этнического парадокса» склонны видеть его главную причину в радикальном изме­нении характера исторических процессов в конце XX в., когда закончи­лось противостояние двух мировых систем. Образовавшийся вакуум и был заполнен этничностью и этнополитическими конфликтами, вытес­ненными на задний план в предшествующую эпоху этим глобальным противостоянием. «Этнический конфликт заменил «холодную войну» в качестве наиболее взрывоопасной проблемы в мире», — отмечает, в частности, Э. Уайнер.

Наконец, согласно постмодернистской точке зрения, после распа­да системы мирового социализма и окончания «холодной войны», что привело к дискредитации идеологий, апеллирующих к классовой иден­тичности, политические элиты стали активно использовать для леги­тимации своих действий и политической мобилизации масс этниче­скую и националистическую фразеологию. Подобно тому, как понятия «демократия» и «коммунизм» использовались во внутренней борьбе за власть в эпоху «холодной войны», отмечает Р. Липшутц, в совре­менном мире функционируют религиозные, этнические и культурные цели.

Все эти подходы фиксируют те или иные особенности «этнического парадокса современности», не имея в то же время полного ответа на вопрос о его причинах. Однако важнейшей характеристикой данного феномена, отмечаемого всеми исследователями, является крайняя по­литизация этничности в современном мире. Американские политологи Т.Гурр и Б.Харфф писали в середине 1990-х годов: «Мы выяви­ли более восьмидесяти народов, поддержавших в то или иное время с 1940-х гг. движения за установление более широкой политической автономии. Из них после окончания Второй мировой войны тридцать народов оказались вовлеченными в затяжные войны за национальную независимость или объединение с родственными группами, прожива­ющими в других государствах». Потому не будет преувеличением сказать, что современная этничность — политизированная этничность, и данное обстоятельство выводит нас на обсуждение проблем этнополитических конфликтов и этнополитической мобилизации.

3. Принцип национального самоопределения

Со времен Французской и Американской революций основой об­ретения политической независимости народами стал принцип нацио­нального самоопределения. Именно деятелями революции был сфор­мулирован так называемый принцип национальности, согласно кото­рому каждый народ:

Ø   суверенен (ст. 3 Декларации прав человека и гражданина, приня­той 26 августа 1789 г. Учредительным собранием, гласила: «Источник всякого суверенитета коренится по существу своему в нации; никакая группа и никакое лицо не могут осуществлять власть, не исходящую явно из этого источника»);

Ø   имеет право на образование собственного государства.

В XX в. право на самоопределение впервые заявлено в знаменитых «Четырнадцати пунктах» президента В. Вильсона, оглашенных в его обращении к Конгрессу США 8 января 1918 г. Однако характерно то, что оно не было декларировано В. Вильсоном в качестве общей нормы международного права. Речь шла о поддержке самоопределения неко­торых наций, причем в одних случаях (Бельгия, Франция, Италия и особенно Польша) такая поддержка была обозначена четко и недву­смысленно, в других (Австро-Венгрия, Балканы, Османская империя) использовались весьма расплывчатые формулировки, а в третьих (на­роды, входившие в Российскую империю) вопрос о самоопределении вообще не ставился.

Как показала Парижская мирная конференция, фор­мальное провозглашение принципа национального самоопределения отнюдь не означало, что оно будет признано за всеми нациями. «Порог» стал ниже, но он сохранился. Это объяс­нялось не только сложной игрой политических сил на конференции, но и логикой либеральной интерпретации национальных прав. Идея национальной независимости вписывалась в либеральную концепцию только тогда, когда новое государство могло обеспечить эффективное развитие как прав и свобод индивидов, так и культуры нации, способ­ствуя тем самым прогрессу всего человечества, и потому право наций на самоопределение должно было применяться избирательно.

Однако в Уставе ООН (1945 г.) право народов на самоопределе­ние выведено уже как норма международного права (п. 2 ст. 1 Уста­ва ООН). Согласно вводным статьям двух важнейших документов, принятых ООН, — Пакта о гражданских правах и Пакта о социаль­ных правах (1966 г.) — народы на основе права на самоопределение «свободно устанавливают свой политический статус и свободно обес­печивают свое экономическое, социальное и культурное развитие».

Международно-правовые нормы касательно права народов на само­определение закреплены также в Декларации о предоставлении неза­висимости колониальным странам и народам (1960 г.), Декларации о принципах международного права (1970 г.) и других документах. Эти важные международные правовые акты были ратифицированы СССР в 1973 г. Положение о самоопределении народов, являющееся осново­полагающим принципом федерализма, включено в ст. 5 Конституции Российской Федерации 1993 г.

В науке о международном праве принцип самоопределения наций (народов) формулируется как воля большинства народа, проживаю­щего на данной территории, свободно определять свой политический статус и осуществлять экономическое, социальное и культурное раз­витие.

Международное право признает сегодня три основных формы осу­ществления права народов на политическое самоопределение, впервые изложенных в Резолюции Генеральной Ассамблеи ООН №1541 (XV) (1960 г.), а затем закрепленных в Декларации о принципах междуна­родного права (1970 г.):

Ø   превращение «несамоуправляющейся территории» в суверенное, независимое государство;

Ø   свободное объединение с независимым государством;

Ø   установление любого другого политического статуса, свободно определенного (без вмешательства извне) соответствующим народом.

В международных правовых актах и позднее неоднократно под­тверждалось, что все народы имеют неоспоримое и неотъемлемое право на самоопределение и определение своего политического статуса «путем любых средств, признанных международным сообществом» (Африканская хартия прав человека, 1986 г.).

В частности, универсальность и всеобщность права народа на само­определение была подтверждена Всемирной конференцией по правам человека (Вена, июнь 1993 г.): «...Всемирная конференция по пра­вам человека признает право народов принимать любые законные дей­ствия, в соответствии с Уставом Объединенных Наций, для реализации своего неотъемлемого права на самоопределение. Всемирная конфе­ренция по правам человека рассматривает отказ в праве на самоопре­деление как нарушение прав человека».

Тем не менее, на практике неоднократно возникали коллизии меж­ду правами народов и правами личности, а дискуссии о сути, смысле и объеме самоопределения, в сущности, так и не привели к полному со­гласию по этим проблемам. Так, право на самоопределение составляет единое целое с обеспечением равноправия всех народов, а это значит, что самоопределение одного народа не может и не должно наносить ущерб такому же праву другого народа. В современном международ­ном праве субъектами этого права признаются все народы, независи­мо от того, имеют они свою государственность или нет, в то же время, как специально отмечено в докладе Совещания экспертов СБСЕ по вопросам национальных меньшинств (Женева, 19 июля 1991 г.), «не все этнические, культурные, языковые или религиозные отличия обя­зательно ведут к возникновению национальных меньшинств».

В связи с этим возникает ряд проблем:

Ø  первая из них — необходимость однозначного, общепринятого определения, что такое «национальное меньшинство», которое на сегодня отсутствует;

Ø  вторая — поиск способа выявления «воли народа» к самоопреде­лению и ее осуществления. Считается, что таковым является всена­родный референдум (голосование), однако достаточно вспомнить ре­ферендум народов СССР 27 марта 1991 г., в результате которого за сохранение Союза как многонационального единого государства вы­сказались 73% принявших в нем участие, что было, как известно, пол­ностью проигнорировано политическими элитами самоопределявших­ся республик.

Признано также, что право на самоопределение отнюдь не обяза­тельно предполагает доведение его до политического самоопределе­ния, т.е. сецессии и создания нового суверенного государства. Та же Декларация о принципах международного права ООН (1970 г.) под­черкивает, что право народов на самоопределение не должно толко­ваться как санкционирующее или поощряющее любые действия, ко­торые вели бы к расчленению, частичному или полному нарушению территориальной целостности либо потере политической независимо­сти суверенных государств, имеющих правительства, представляющие весь народ, принадлежащий данной территории, без различия расы, вероисповедания и т. д.

Таким образом, принцип самоопределения, вслед за А.Я. Йонгманом и А.П. Шмидом, можно рассматривать «как право народа вы­бирать политическую лояльность, чтобы влиять на политическую си­стему, в рамках которой он живет, и сохранять свою культурную, эт­ническую, историческую или территориальную идентичность», и речь должна идти о формах и пределах реализации данного права:

1) возможно закрепление за национальными меньшинствами так называемой корпоративной автономии, предполагающей полное при­знание этнических и национальных меньшинств государством с зако­нодательным закреплением за ними прав на местное самоуправление и представительство на государственном уровне. Примерами могут служить Шведская народная ассамблея в Финляндии, Советы наци­ональных меньшинств в Австрии, национальная политика постсоциалистической Венг­рии и др.;

2) во   исполнение   права   на   сохранение   и   развитие культурно-языковой самобытности меньшинств, возможно предоставлять им пра­ва национально-культурной автономии, называемые иногда федерализ­мом на основе личностного принципа. Согласно ему каждый гражда­нин многонациональной страны получает право заявить, к какой на­циональности он хочет принадлежать, а сами национальности стано­вятся автономными культурными общностями, имеющими право под­держивать контакты с представителями таких же общностей за ру­бежом, создавать ассоциации, культурные и образовательные учре­ждения и СМИ, издающиеся на родном языке, и т.д. Национально-культурная автономия имеет ряд преимуществ по сравнению с авто­номией территориальной: «... она не связана с характером расселения и, кроме того, не создает новых меньшинств. Принадлежность к персо­нальному союзу зависит от свободной воли индивида — единственного способа, соответствующего принципу индивидуального самоопределе­ния и выражения национальной принадлежности». В ряде европей­ских демократических государств, там, где этнические или языковые сегменты не были территориально разделены, их автономия устанав­ливалась на основе именно личностного принципа. Так было в Нидер­ландах, Австрии, Бельгии, а с июня 1996 г., после принятия Федераль­ного закона «О национально-культурной автономии», и в России;

3)    при компактном проживании национального мень­шинства возможно создание национально-территориальной (политической) ав­тономии. В этом случае по решению высших органов власти государство на определенной территории учреждаются органы власти и управления, которые в пределах своей компетенции наделяются пра­вом принимать правовые акты, определять экономическое и соци­альное развитие автономии и др. Такого рода автономией обладают Аландские острова в составе Финляндии, Гренландия и Фарерские острова в составе Дании, Корсика в составе Франции и др. По пути расширения региональной автономии идет сегодня и Соединенное Королевство;

4)   возможно использование модели «регионального государства» (Италия, Испания). Так, в Испании для того, чтобы справиться с на­ционалистическими требованиями каталонцев и басков, была учре­ждена система автономных сообществ во всех регионах страны;

5) возможно использование той или иной формы федерализма для интеграции многих наций или этнических групп в большие полити­ческие сообщества, если за ними притом оставлено право сохранять свою специфическую идентичность. Члены таких групп являются полноправными представителями большого сообщества, но в то же вре­мя они могут хранить верность и своей этнической группе, ее куль­турному наследию. Право на самоуправление позволяет им развивать собственную культуру и политические традиции. В целях поддержа­ния единства в сообществе федеративные государства ориентируются не на изживание этнических, культурных и лингвистических разли­чий (ассимиляцию), но на их сохранение. Самоидентификация боль­шого сообщества в этом случае базируется на тесных взаимосвязях и взаимной заинтересованности, которая объединяет составляющие его группы. Федерализм не только позволяет этническим группам и меньшинствам управлять своей культурной жизнью, но и обеспечи­вает юридическую защиту, финансовую поддержку и определенные права на самоуправление. Такая политика дает возможность интегри­ровать меньшинства в большие сообщества, обращаясь к экономиче­ским и политическим нуждам и удовлетворяя их через политическое представительство и предоставление экономической помощи.

Наиболее радикальная и демократическая трактовка националь­ного самоопределения и суверенитета была дана в свое время амери­канцем Томасом Пейном в работе «Права человека» (1791-1792 гг.): «Что такое правительство, как не орган, ведающий делами нации?» — спрашивал он и отвечал: «Ничем большим оно не является. Сувере­нитет как правовое понятие относится только к нации, но не к инди­видууму (королю). И любая нация имеет неотъемлемое право в лю­бое время устранить такую форму правления, которую она находит для себя неприемлемой, и установить такую, которая соответствует ее интересам, предрасположению и удовольствию». В свою очередь, наиболее радикальный вывод из этой концепции — приписываемая Дж. Мадзини формула: «Каждой нации — государство, в каждом государстве - единая нация».

Сегодня международ­ные правовые акты равно признают как право народов на самоопре­деление, так и принцип территориальной целостности и нерушимости послевоенных границ, закрепленный, в частности, в Хельсинкских со­глашениях.

Термин «территориальная целостность государств» вошел в прак­тику международных отношений с принятием Генеральной Ассамбле­ей ООН в 1970 г. Резолюции № 2625 (XXV), содержащей Декларацию о принципах международного права, касающихся дружественных отно­шений и сотрудничества между государствами в соответствии с Уста­вом ООН, и принятием в 1975 г. Заключительного акта Хельсинкско­го совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе, в котором зафиксированы основные принципы взаимоотношений государств —  участников совещания. В числе «Десяти заповедей Хельсинки» наря­ду с принципом уважения прав человека и основных свобод, включая свободу мысли, совести, религии и убеждений, давшим толчок к созда­нию Хельсинкского правозащитного движения (1976 г.) в социалисти­ческих странах, есть и принципы нерушимости границ, территориаль­ной целостности государств и невмешательства во внутренние дела. В то же время в Декларацию Заключительного акта Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе в качестве отдельного прин­ципа включено право на самоопределение, которое позднее получило подтверждение в документах этого важнейшего европейского органа (ОБСЕ).

Совершенно очевидно, что принцип самоопределения народов и пе­речисленные выше хельсинкские принципы нерушимости границ в Ев­ропе противоречат друг другу, что одновременное и точное следова­ние этим нормам международного права невозможно. Если исходить из того, что в международном праве нет иерархии принципов и все они обладают одинаковой международно-правовой силой, а это под­тверждает Декларация о принципах международного права, то мы попадаем в правовой тупик при попытках разрешения сецессионных конфликтов, будь то конфликт между Карабахом и Азербайджаном, Абхазией и Грузией, Чечней и Россией, Сербией и Косово. Во всех этих случаях нарушается пра­во народов на самоопределение, вместе с тем образование суверенных Чечни или Абхазии и воссоединение Карабаха с Арменией, а Косова с Албанией нарушили бы целостность уже существующих государств и, несомненно, породили бы конфликты еще большей интенсивности. Все это лишний раз подтверждает ограниченность концепции нацио­нального государства, основным противоречием ко­торой является противоречие между универсализмом прав человека и партикуляризмом национального государства.

С одной стороны, интересы международной стабильности дикту­ют необходимость минимализации перекройки границ, с другой, никто не решается открыто оспаривать право каждого народа решать свою судьбу. Что предпочесть: право народа на самоопределение или прин­цип территориальной целостности, какому национальному меньшин­ству предоставить статус суверенной нации, а какому нет — на прак­тике редко решается путем выбора нравственной позиции, чаще речь идет об осуществлении прагматического интереса, продиктованного политической целесообразностью. К сожалению, между­народная политика так же далека от торжества нравственных прин­ципов, как и политика внутренняя.

В этом контексте особое значение для нашей страны имеет офици­альная позиция администрации США и стран Европейского союза по вопросу национального самоопределения народов бывшего Советско­го Союза. Основополагающей для политики США в отношении само­определяющихся территорий на просторах бывшего СССР являются пять принципов, впервые официально обнародованных еще в 1991 г.:

1)  самостоятельность народов СССР в решении вопроса о своем будущем;

2)  изменение границ в соответствии с законом и на основе мирных способов;

3)  уважение демократии, верховенства закона, результатов свобод­ных выборов;

4)  обеспечение прав человека, включая права национальных мень­шинств;

5)  соблюдение норм международного права и международных обя­зательств.

Западноевропейская позиция была сформулирована несколько позже. В декабре 1991 г. сессия Совета ЕС в Брюсселе предложила так на­зываемый брюссельский минимум по проблеме самоопределения, со­державший критерии, соответствие которым обеспечивало бы новым государствам Восточной Европы и бывшим республикам Советского Союза дипломатическое признание со стороны стран Европейского со­общества. Этих критериев также пять:

1)  уважение требований Устава ООН и Хельсинкского акта в том, что касается правового государства, демократии и прав человека;

2)  гарантии прав национальных групп и меньшинств;

3)  нерушимость границ, которые могут быть изменены только мир­ными средствами и с общего согласия;

4)    соблюдение   международных   обязательств  по   разоружению, нераспространению ядерного оружия, безопасности и региональной стабильности;

5)    урегулирование всех вопросов, связанных с государственным наследием и региональными спорами, методами переговоров и арбит­ражей.

И американские «пять принципов», и «брюссельский минимум» ЕС содержат целый ряд совпадающих положений — это приверженность демократическим принципам, мирное урегулирование споров, соблю­дение всех международных обязательств и норм права, гарантии прав человека и национальных меньшинств. Пожалуй, единственное замет­ное отличие американской позиции от западноевропейской состояло в том, что США признавали возможность пересмотра границ, в то время как страны Европейского сообщества, не исключая полностью пересмотра границ, акцентировали их неизменность.

1 февраля 1998 г. вступила в действие принятая Советом Евро­пы Рамочная конвенция о защите национальных меньшинств — первый общеевропейский юридически обязывающий акт, направленный на защиту национальных меньшинств и признание их прав. Тем не менее, он не решает вопроса, упи­рающегося в более масштабную проблему практической координации и обеспечения равноправия всех этнических групп, вне зависимости от их статуса в этнонациональной иерархии общего для них государства и цивилизационной принадлежности. Как удовлетворить национальные стремления, не разрушая при этом целостности государства, создать (сохранить) общенациональную идентичность при одновременном сохранении этнокультурного многообразия и идентичностей населения страны — вот пока неразрешимые задачи для мирового сообщества.

Современный сепаратизм как политическая программа и как насильственные действия основывается на ложно трак­туемом принципе самоопределения: каждая этническая общность должна иметь собственную государственно оформленную территорию. На самом деле такого смысла нет ни в правовой теории, ни в национальных законодательст­вах, ни в международно-правовых документах. Последние трактуют право народов на самоопределение, имея в виду признание существующей системы государств и право тер­риториальных сообществ (а не этнических групп) опреде­лять систему управления согласно демократически выра­женной воле и не в ущерб остальному населению. Самооп­ределение, особенно для этнических групп, — это прежде всего право на участие в более широком общественно-поли­тическом процессе. Сепаратизм в его этническом вариан­те — это выход из существующей системы или ее разруше­ние с целью оформления государственности для отдельной этнокультурной общности. Для сепаратистов самоопреде­ление есть всегда отторжение общего государства, полити­ческое и культурное разделение.

4.      Институционализация национализма

Помимо националистических проектов, заключающихся в приведении государственно-политических границ в соответ­ствии с национально-культурными, в современном мире имеют хождение паннационалистические проекты. Объектом лояль­ности в этом случае выступает не нация, а некая «сверхнация», точнее — паннациональное сообщество. В качестве такого сообщества может воображаться славянская, арабская, тюрк­ская, германская, африканская и т. п. «нации». В связи с подобными тенденциям возникает ряд вопросов: 1) Насколько жизне­способны подобные воображаемые сообщества по сравнению с государствами-нациями? 2) Существуют ли институты, заинтере­сованные в поддержке этих конструкций? 3) Какова социальная и политическая база движений, возникающих на паннациональной основе? Для того чтобы избежать излишней абстрактности ответа на эти вопросы, уместно совершить небольшой истори­ческий экскурс.

Большинство паннационалистических движений остались не только политически неоформленными, но и идеологически рас­плывчатыми.

Пангерманизм включал в себя и романтический национализм, ставивший целью распространение немецкого языка и культуры, и агрессивные устремления к господству «германцев» в Европе. Пангерманизм играл значительную роль в период подготовки кайзеровской Германии к Первой мировой войне, когда Франция, Англия и Россия воспринима­лись немецким правящим классом как «естественные враги» Гер­мании. Стремление к утверждению Германии за счет других го­сударств Европы получало весьма различное оформление: от так называемого «великогерманства» (Alldeutschen) до нацио­нал-социализма. Эти идеи в 1933—1945 гг. в такой мере диск­редитировали себя, что, по мнению Луиса Снайдера, 30 апре­ля 1945 г. (смерть Гитлера) можно считать днем смерти пангер­манизма.

Полностью принадлежит истории и панславизм. У этого движения было два источника:

Ø  борьба восточноевропейских сла­вян за выход из состава Габсбургской и Османской империй и

Ø  стремление России расширить свое влияние в Восточной и Цент­ральной Европе за счет союза со славянскими народами.

Це­лью русских адептов панславизма было объединение «братских народов» под эгидой России, тогда как идеологи этого движе­ния за пределами России мечтали о славянском единении без диктата династии Романовых. Противоречие двух составляющих панславизма — романтически-идеалистической со стороны восточных славян и прагматически-политической со стороны России — пронизывало эту идеологию с самого начала. Впрочем, по мере вовлечения славянских движений в большую геополити­ческую игру первая из этих составляющих отошла на задний план.

Если первый Всеславянский конгресс (1848) состоялся в Пра­ге, то второй (1867) — в Москве. Затем энтузиасты восточно­европейского панславизма, боявшиеся попасть в орбиту притя­жения России, провели конгрессы в Праге (1908) и Софии (1910), в пику которым Россия организует «свой» конгресс в Петербурге (1909).

Первый удар по панславистской идеологии нанесли Балкан­ские войны 1912-1913 гг., когда сербы, черногорцы и болгары сначала сражались вместе против Турции, а затем друг против друга. К почти полному коллапсу движения привела Первая миро­вая война, результатом которой стало появление национальных государств. Попыткой реанимировать панславизм после Второй мировой войны был Всеславянский конгресс в Белграде (1946), организованный маршалом Иосипом Броз Тито. Но после разры­ва Тито со Сталиным в 1948 г. таких попыток более не предприни­малось.

Панарабизм возник в начале XX в. в период борьбы араб­ского населения Ближнего Востока против Османской империи и арабо-турецкого противостояния 1920-х гг. Политические кон­туры он приобрел в 1945 г. (образование Арабской лиги). Ко­роткий момент единства длился с 1948 г., когда в войне против только что образованного Израиля совместно выступили Египет, Иордания, Сирия, Ливан, Ирак и Саудовская Аравия, по 1967 г. После «шестидневной войны», закончившейся победой Израи­ля, нарастают противоречия между арабскими государствами (в частности, между Египтом и Сирией), кульминацией которых стали кэмп-дэвидские соглашения 1979 г., когда Египет заклю­чил с Израилем двусторонний договор.

Не суждено было обрести четкие политические очертания и идеям пантюркизма. Целью пантюркизма в период движения «младотурков» было объединение под эгидой Турции тюрко-язычных народов от Ближнего Востока до Средней Азии. В тюрк­скую сверхнацию включались не только азербайджанцы, турк­мены, узбеки и другие тюркоязычные группы этого обширного региона, но и народы Поволжья и Сибири. Для реализации этих идей у Турции никогда не было достаточно ресурсов, в силу чего они остались достоянием горстки интеллектуалов с гипертрофи­рованной фантазией.

Различные варианты пантюркизма имеют хождение в иде­ологических разработках лидеров Ассамблеи тюркских наро­дов (Чувашия) и Ассамблеи тюркской молодежи (Татарстан). Однако пантюркизм понимается здесь скорее в культурно-исторических, чем в политических терминах.

Единственным движением паннационалистического свой­ства, добившимся цели, был сионизм. В 1948 г. на Ближнем Во­стоке произошел пересмотр политических границ сообразно представлению об историческом праве евреев на восстановле­ние государственности, утраченной два тысячелетия назад. Это представление в течение полувека и пытался воплотить в жизнь сионизм. До образования Израиля сионизм существовал в двух формахкак интеллектуально-исторический и как политический феномен, причем первая из этих форм преобладала. Провозг­лашенную сионизмом цель — собирание всех евреев на Святой земле (символом которой служит гора Сион в Иерусалиме) — долгое время считали неосуществимой не только сторонние на­блюдатели, но и люди, к которым сионизм был адресован.

Своеобразие сионизма по сравнению с другими паннационалистическими идеологиями заключается в том, что вообра­жаемое сообщество, к которому он апеллировал, не было дано ни на уровне языковой, ни на уровне культурной, ни даже на уровне религиозной общности. Люди, которых называли евре­ями, говорили на языках и разделяли культурные нормы тех стран, в которых проживали. Многие из них не только не придер­живались религии иудаизма, но и были убежденными атеиста­ми. Что же делало их членами одной нации? Сионистский ответ на этот вопрос (общность крови) шел вразрез как с ортодок­сальным иудаизмом, так и с еврейским культурным национа­лизмом. Ортодоксы критиковали сионизм как недопустимое обмирщение еврейства. Быть евреем — значит быть иудеем. Еврейство, т. е. иудейство, есть вера, а не национальность. Не­приемлем был сионизм и для активистов еврейского национа­лизма конца XIX — начала XX в., которые делали акцент на раз­витии еврейской идентичности через возрождение культурной традиции и языка, но не считали возможным ставить вопрос о по­литическом суверенитете.

История политического сионизма начинается с Первого си­онистского конгресса, проведенного в 1897 г. в Базеле. Его ини­циатором выступил Теодор Герцль. Конгресс, собравший 200 делегатов, провозгласил целью движения создание еврейско­го государства в Палестине. Сионистские конгрессы собирались сначала ежегодно, затем один раз в два года. После того как пра­вительство Оттоманской Турции не согласилось передать терри­торию Палестины под строительство еврейского государства, си­онистская идея надолго превратилась в мечту, в осуществление которой не очень верили даже участники движения. Лишь немно­гие энтузиасты, по большей части выходцы из России, в основном под впечатлением от погромов, решаются переезжать в Палести­ну.

Ситуация меняется после окончания Первой мировой войны. В 1922 г. Палестина переходит под мандат Великобритании, в 1926 г. Хаиму Вайцману и Науму Соколову удается добиться от британ­ского правительства принятия Бальфурской декларации, в кото­рой выражается готовность поддержать стремление еврейских ак­тивистов к созданию национального государства. Эмигранты из Во­сточной Европы и России продолжают селиться на святой земле (в этот период рекрутировать переселенцев из благополучных за­падных стран почти не удается). К моменту прихода к власти наци­стов в Палестине проживало 238 тысяч евреев. Решающий толчок решению о создании израильского государства дал холокост.

В ноябре 1947 г. ООН принимает резолюцию, предусматриваю­щую основание в Палестине двух государств — еврейского и араб­ского, а также раздел Иерусалима на западную и восточную зоны. В мае 1948 г. на карте мира появляется Израиль. За этим событи­ем сразу следует арабо-израильская война, результатом которой стало изгнание из Палестины около 900 тысяч арабов.

После 1948 г. сионизм представляет собой принципиально иную идеологию, чем в период борьбы за государственность. В современном сионизме, как и во всяком национализме, есть два аспектааспект идентичности и аспект суверенитета.

С од­ной стороны, основным принципом сионизма является призна­ние права всех евреев на эмиграцию и израильское гражданство. Для сиониста еврейская идентичность неотрывна от лояльности Израилю, и еврей, живущий вне Израиля, живет на чужбине.

С другой стороны, сионизм предполагает особое понимание суверенитета, а именно: суверенитета нации как культурного тела. Отсюда специфическая роль сионизма во внутренней и внешней политике Израиля. Так, победой сторонников сиониз­ма было провозглашение в 1980 г. Иерусалима «вечной и не­делимой столицей» Израиля и строительство еврейских поселе­ний на оккупированных территориях, вопреки целому ряду ре­золюций ООН. В настоящее время сионизм выступает не менее серьезным препятствием мирному процессу на Ближнем Вос­токе, чем исламский экстремизм.

Отголоски панарабизма в наше время слышны в совместных за­явлениях лидеров арабских стран, встречающихся в рамках Лиги арабских государств. В нее входит 22 члена, включая Палести­ну. Однако противоречия между государствами-членами Лиги столь велики, что им часто не удается договориться даже о со­держании коммюнике.

Не обнаружила эффективности и Организация африкан­ского единства (ОАЕ). История ее деятельности постоянно подтверждала приори­тет государственных интересов перед идеей паннациональной солидарности. К тому же существенно, что в основу такой со­лидарности в африканском случае не может быть положена ни языковая, ни религиозная общность. Похоже, что именно это обстоятельство, наряду с хронически недостаточным финанси­рованием, привело к роспуску этой организации в 2002 г.

Сходная ситуация сложилась и в рамках Организации ис­ламская конференция (ОИК). Инициативы арабских участников этой организации по принятию резолюции, осуждающей дей­ствия России в Чечне, традиционно блокируются Ираном. К про­тиворечиям межгосударственного характера примешиваются межконфессиональные (между суннитами и шиитами, а также между сторонниками «традиционного» и «чистого» ислама — салафитами, или ваххабитами). Строго говоря, идеологию панисламской солидарности нельзя рассматривать в контексте на­ционализма.

Главная цель Всемирной сионистской организации (WZO) — поощрение эмиграции в Израиль, а также помощь по обустрой­ству новых граждан. С WZO не следует смешивать Всемирный еврейский конгресс (WJC) - коорди­национную структуру деятельности еврейских организаций в различных странах (в общей сложности более ста организаций). Членом WJC является и Российский еврейский конгресс (РЕК). WJC ставит своей задачей защиту прав евреев и помощь еврейским организациям в различных государ­ствах, без вмешательства во внутренние дела этих государств.

Литература

Ачкасов В.А. Этнополитология: Учебник. СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2005. С. 119-179, 274-296.

Малахов В.С. Национализм как политическая идеология: Учебное пособие. М.: КДУ, 2005. С.262-269, 298-303.

Национализм в поздне- и посткоммунистической Европе: в 3 т. / [под общ. ред. Э.Яна]. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2010. Т.1. Неудавшийся национализм многонациональных и частично национальных государств. С.47-55, 175-193.

Политология: Энциклопедический словарь. М.: Изд-во Моск. коммерч. ун-та, 1993. С.202-203.

Тишков В.А. Этнология и политика. Научная публицистика. М.: Наука, 2001. С.49-54, 122-134.

Хейвуд Э. Политология: Учебник для студентов вузов / Пер. с англ. под ред. Г.Г.Водолазова, В.Ю.Бельского. М.: ЮНИТИ-ДАНА, 2005. С.137-152.

К оглавлению курса

На первую страницу