Тема 11. Этнополитический процесс в современной России

1.                  Особенности нациогенеза в России

Политические ин­ституты и традиции в России формировались под противоречивым влиянием как Запада, так и Востока. В русском языке понятие «госу­дарство» производно от слов «господарство», «господство», «господа», «государь» (= хозяин, владелец «русской земли»), т.е., как и понятие «власть», связано с темой «обладание». «Происходя от глагола «государить», иначе говоря, хозяйствовать, государение означало прин­ципиально иную парадигму властных отношений, на одной стороне которых стоит полный хозяин, на другой — полный холоп». Кстати, слово «власть» заимствовано из церковнославянского языка и проис­ходит от слова «волость», имевшего значение «область, территория, государство, власть».

Иными словами, в русском языке наблюдается связь слов «властвовать» и «владеть». В западноевропейских языках иная концептуализация понятия. Английское слово power, француз­ское pouvoir происходят от латинского potere, означающего «быть спо­собным сделать что-либо».

Использование для наименования нашей страны слов «Родина», «Отечество», «Государство» выявляет преемственность форм поли­тического устройства русского общества.

Многие западные исследователи отмечают особый характер рос­сийского государства. Так, Ричард Пайпс пишет: «Россия принадле­жит par exellence к той категории государств, которые... обычно опре­деляют как „вотчинные" (patrimonial). В таких государствах полити­ческая власть мыслится и отправляется как продолжение права соб­ственности, и властитель (властители) является одновременно суве­реном государства и его собственником».

Р. Пайпс считает, что самобытность правового развития России и такая его черта, как «право­вой нигилизм», обусловливались неразвитостью основных институтов феодализма, что «хроническое российское беззаконие, особенно в от­ношениях между стоящими у власти и их подчиненными, проистекает из-за отсутствия какой-либо договорной традиции, вроде той, что бы­ла заложена в Западной Европе вассалитетом».

Согласно представлениям М. Вебера, основным отличительным признаком патримониализма[1] служит наличие в распоряжении госпо­дина особого аппарата управления, которого нет в патриархальных властных структурах. Если патриархальное господство всегда следует традиции, то при патримониализме опора на управленческий аппа­рат и военные формирования, выступающие орудием личной власти господина, позволяет последнему в некоторых случаях игнорировать предписания традиции.

Все подчиненное господству население разделяется при патримони­ализме на две основные группы: лично зависимых слуг правителя, из числа которых и формируется административный аппарат, и полити­ческих подданных, которые не являются лично зависимыми, но несут разного рода повинности («тягло»). При этом экономическая эксплу­атация подданных, как правило, осуществляется «литургическими» методами, предполагающими коллективную ответственность опреде­ленных групп населения за отправление их членами государственных повинностей.

Можно сказать, что крепостничество в России выступало в трех формах: государственной, корпоративной и частной. Все общество, все сословия были закрепощены, люди были собственностью государства, общины или помещика.

Не случайно подданные московского царя, равные в бесправии, «стремились не к защите своих прав, которых у них не было, а к получению обязанностей, за несение которых полагалось государево жалование» (Л.Н. Гумилев). Еще в начале XVIII в. дворяне в сво­их отношениях с государством обнаруживали все признаки крепост­ных. Так, по указу 1720 г. за уклонение от службы дворянину гро­зили кнут, вечная каторга и вырывание ноздрей. Податные жители городов — «посадские» — были прикреплены к городу, к посадской об­щине. Самовольное переселение и переход в другое состояние счита­лись преступлением. Крестьянство всех разрядов было прикреплено к землевладельцам — помещикам, Церкви, казне, царю.

Именно в этой неограниченности царской власти состояло глав­ное отличие российского самодержавия от европейского абсолютизма. Власть европейских абсолютных монархов имела институциональные и правовые ограничения. «Хотя король и считался абсолютно суве­ренным государем, он не мог без крайней необходимости нарушать веками складывающуюся систему привилегий, обычаев и свобод...»; будучи верховным законодателем, «он в то же время, согласно непи­саной конституции, должен был уважать основные законы королев­ства (прежде всего, правила престолонаследия)», — отмечает Е.М. Кожокин. - В России же «власть царя покоилась, с одной стороны, на прочной солидарности его интересов с интересами отдельных обла­дателей чинов, которые осуществляли управление и командовали ар­мией, основанной на принудительном наборе, а с другой стороны, на полном отсутствии сословной солидарности интересов в среде само­го дворянства. Как и китайские чиновники, дворяне видели друг в друге соперников в борьбе за чины и государевы милости. Поэтому дворянство было расколото и совершенно бессильно в отношениях с государем; реорганизация местного управления отчасти создала но­вую ситуацию, но все же дворянство лишь в редких случаях и все­гда безуспешно пыталось оказать совместное сопротивление, несмот­ря на то, что оно получило от Екатерины II право собраний и кол­лективных петиций. Это полное отсутствие сословной солидарности дворянства в результате соперничества за милости при дворе являлось не просто следствием порядков, установленных Петром I, но бы­ло подготовлено прежней системой местничества, которая определя­ла социальное положение знати с момента образования Московского патримониального государства». В то же время в сознании народа идея государства сливалась с лицом государя.

Российская государственная власть и, соответственно, представле­ния о ней постепенно перестают быть патримониальными лишь в ходе пореформенной эволюции российского общества конца XIX в., одна­ко и к 1914 г. власть еще далеко не окончательно потеряла свое вот­чинное измерение. Этот процесс не завершился даже к 1917 г., а затем на новом витке истории пре­вращенную форму патримониального господства воссоздали больше­вики.

По мнению А.И. Щербинина, «со времени Московского царства вся последующая история государства Российского протекала в русле ко­личественных изменений: через полицейское государство, созданное Петром I, эпоху тоталитарного управления и до наших дней... Итак, в отличие от европейских государств российское охраняло не толь­ко порядок, а посредством этого власть, но „свою" власть, власть как безраздельную собственность на общество и личность, достиг­нув апогея в советской тоталитарной системе». Строительство наци­онального государства, в России и сегодня не завершено.

На протяжении столетий усилия, затрачиваемые на решение задач защиты, контроля и управления огромными и разнородными территориями, сбор налогов и содержание армии для нужд империи, требо­вали подчинения всего населения, и прежде всего русских, интересам строительства государства. В результате «государство пухло, народ хирел» (В.О. Ключевский).

Характерно, что в русской политико-философской мысли зачастую государство поднималось на ступень высшей моральной ценности. «Го­сударство» было той ценностью, к которой апеллировали как властву­ющие, так и осмысливающие политическую реальность подвластные. От государства не только ждали каких-либо действий, определяющих политическое будущее страны: существовало устойчивое согласие по поводу того, что именно государство и обязано действовать. При этом направленность такого действия, его мотивы и конечные цели могли интерпретироваться прямо противоположным образом.

Следует также подчеркнуть, что российская «официальная госу­дарственная концепция не основывалась на каком-либо национальном принципе. Население классифицировалось не по национальностям, а прежде всего по вероисповеданиям. В число русских всегда включа­лись украинцы и белорусы, а иногда и любые православные.

Боль­шинство нехристианского населения включалось в категорию так на­зываемых инородцев, лишь частично живших по общероссийским за­конам и подвергавшихся ограничениям в правах и обязанностях. «Слово «русский» определяет, по сути, не этническую, а государствен­ную принадлежность», поскольку «гражданством империи националь­ность снимается». Показателен в связи с этим тот факт, что в опрос­ных листах первой всеобщей переписи населения Российской империи 1897 г. вопрос о национальности отсутствовал, а появляется он только в переписях советского периода.

Космополитической была и полити­ческая элита Российской империи: «То, что объединяло дворянство России с XVIII в., было никак не русский язык или русская культуpa и не православная вера, а знатное происхождение, служение го­сударю и образ жизни, формировавшийся в соответствии с воспита­нием и обучением в западном духе», — пишет А. Каппелер. Русская же народная идентичность (как внутри, так и вне страны) строилась преимущественно не на этнических, а на традиционных основаниях: конфессиональных («мы» — «православные», «хрестьяне»; «они»— «нехристи»/«басурмане» или «поганые»/«латиняне»), сословных («мы» — «крестьяне», «мы» — «мещане») или территориально-локаль­ных/региональных («мы» — «псковские», «мы» — «тверские»). Лишь в экстремальных ситуациях крестьяне идентифицировали себя с го­сударством, олицетворением которого для них был самодержавный царь.

Русское общество было расколотым. Представление о социокультур­ном расколе России, о том, что две основные социальные силы странынарод и правящий классживут как бы в разных вре­менных измерениях и разных культурных пространствах, что у двух главных «складов» русской жизни различные исторические и идейные корни (И. В. Киреевский), было в некотором смысле «общим местом» для русской философии и публицистики уже в XIX в. Об этом писали и консерваторы (славянофилы), и либе­ралы (С.М.Соловьев, Н.А.Бердяев, Д.С.Мережковский и др.), и даже крайние революционеры (П.Н.Ткачев, В.И. Ленин). Неорга­ничность петровских преобразований и послепетровского развития России издавна отмечали и западные исследователи (Ж.-Ж. Рус­со. О. Шпенглер, М. Малиа, Дж. Хоскинг и др.). Однако только в конце XX в. было высказано предположение, что данная метафо­ра фиксирует глубочайшую специфику исторического развития Рос­сии.

Динамика отношений между полюсами раскола определяла и опре­деляет, по мнению А.С. Ахиезера, содержание исторического процес­са в России. Именно на полюсах «происходят решающие события: компромисс между полюсами России всегда был динамичным, цик­лически смещался к полюсам своих возможностей — либо к распа­ду, конфликту, взаиморазрушению, либо к активизации сил, пыта­ющихся вернуть общество к синкретизму. История России постоян­но движется между попыткой подавления этого компромисса силами авторитарной бюрократии... или силами активизирующегося радикализма, разрушающего государство... Опыт России свидетельствует, что сфера «между» весьма проблематична для устойчивого компро­мисса».

В результате политические, экономические, культурные институты российского общества, которые могли бы стать ядром кристаллизации русской нации, были либо уничтожены, либо истощены потребностя­ми империи, тогда как государство слабело в условиях разрушения традиционной формы легитимации власти и неспособности сохранить лояльность своих подданных в новых условиях социальной модерни­зации.

«Важнейший аспект раскола заключается в разрыве коммуника­ций между народом и властью, в формировании двух смысловых пластов культуры, тяготеющих к превращению в две противостоя­щие друг другу культуры», — считает исследователь. При этом на­род и «образованный класс» разделяют не только отличия во внеш­нем виде, образе жизни, языке (для «верхов» таковым становит­ся сначала немецкий, а со второй половины XVIII в. — французский язык), но и даже различные способы трансляции информации: у пер­вого он преимущественно иррациональный, мифологический, у вто­рого — рациональный, критический; т.е. «верхи» и «низы» русско­го общества зачастую перестают понимать друг друга. Возникает проблема перевода феноменов одной культурной традиции на язык другой.

Российская интеллигенция XIX столетия - крохотная «русская об­щественность» (достаточно сказать, что даже в начале XX в. на дво­рянство и духовенство приходилось всего 2% населения, а читатель­ская аудитория, т. е. люди, претендовавшие на овладение абстракт­ным мышлением, в конце XIX столетия составляли всего 3-4% насе­ления) - пыталась сыграть роль посредника между народом и вла­стью и создать «высокую культуру» и «воображаемое сообщество» как результат синтеза имперской и народной этнической культуры. Однако «относительная неуко­рененность в национальной традиции, в значительной степени искус­ственный и насильственный характер формирования образованного класса, ориентированность преимущественно на европейские просве­щение и стиль существования порождали чувство неподлинности, по­верхностности „петровской цивилизации" и во многом обусловили по­явление таких чисто российских феноменов, как „кающееся дворян­ство" и „хождение в народ", всеобщее народопоклонство и идеализация мужичка, пароксизмы изоляционизма, антизападничества и тоски по целостности допетровской Руси, периодически прорывающиеся в боль­шую культуру, вера в крестьянскую революцию и крестьянскую общи­ну как первокирпичик социализма и горькое разочарование в творческих потенциях народа, смердяковщина или лакейское отношение к Западу и ненависть ко всему русскому... Это и многое, многое другое характеризовало реальность восприятия России и крестьянства как воплощения „русскости" этим классом, испытывающим комплекс ви­ны за ,,отрыв от народа"».

В конце концов, интеллигенция оказалась просто раздавленной между двумя жерновами. Кульминацией данно­го процесса стали революция 1917 г. и Гражданская война. Известный русский историк культуры П.М. Бицилли писал по этому поводу в эмиграции: «Трагедия русской революции коренится в том, что народ России еще не сумел к 1917 году превратиться в нацию. А это означа­ет, что не успело „состояться" и государство, которое есть политико-правовое оформление нации. (...) Чем более зрела, чем более „за­вершена", „готова" Нация, тем крепче она связана со своим оформле­нием. Чем сознательнее жизнь Нации, т.е. чем больше людей, обра­зующих ее, втянуто в процесс национального становления, тем живее их участие в „политике". (...) Россия была... «неготовым» националь­ным образованием, самым «неготовым», наименее „законченным" в Ев­ропе».

В свою очередь, по мнению Р. Брубейкера и многих других иссле­дователей, СССР ни в теории, ни на практике нe был националь­ным государством. «Никакое другое государство не зашло так да­леко в поддержке, кодификации, институализации, в ряде случаев изобретении национальности на субгосударственном уровне, не сде­лав ничего, чтобы институализировать ее на уровне государства в целом», — отмечает исследователь. Согласно большевистскому пони­манию национальных проблем, национальная принадлежность была жестко увязана с проживанием на конкретной территории. Соответ­ственно считалось, что у каждой территории есть своя «коренная», или «титульная», нация (понимаемая как этнос), для которой эта территория служит «национальным домом». Институциональным воплощением такого представления о решении национального вопро­са и стала уникальная модель «национально-территориальной феде­рации».

Территории — а, следовательно, и титульные нациине были рав­ны по статусу. Как известно, СССР строился как четырехуровне­вая иерархия национальных образований. Вершину иерархии зани­мали 15 союзных республик, на втором уровне располагались 20 ав­тономных республик, на третьем — 8 автономных областей и краев, на четвертом   10 автономных округов (в начале 1930-х гг. в СССР было 240 этнотерриториальных районов и 5,3 тыс. соответствующих советов; по Конституции 1936 г. они были упразднены). Чем ни­же уровень в иерархии — тем меньше статус национальной титульной группы.

В 1930 г. И.В.Сталин сформулировал исходные критерии для об­разования союзной республики, никогда официально не пересматри­вавшиеся: ее территория должна была граничить с независимым го­сударством, титульная нация — преобладать в населении, а само на­селение — насчитывать не менее 1 млн. чел. Этими принципами, тем не менее, сам «отец народов» легко пренебрегал, когда того требова­ла политическая целесообразность (пример тому — создание в 1940 г. Карело-Финской ССР, упраздненной в 1956 г. для улучшения отноше­ний с Финляндией).

Появившаяся в 1970-е годы формула «новая историческая и интерна­циональная общность — советский народ», официально закрепляющая полную гармонию в области этнических отношений, была наднацио­нальной. Эта «метаэтническая общность» (Ю. В. Бромлей) уже пред­полагала наднациональную «советскую» идентичность. Националь­ный вопрос в СССР — «в той форме, в которой он достался нам от прошлого» — объявлялся в связи с этим окончательно решенным. Лю­бые проявления межэтнической розни замалчивались и решительно пресекались.

Однако столь странный, по сути, тип самоопределения, «советское» самосознание, «советская» идентичность вовсе не были мифом. Ре­альность этого феномена была закреплена в презрительном образе «совка», созданном усилиями диссидентов. Внимательные наблюда­тели с Запада также отмечали: «Советские граждане гордятся сво­им строем, могуществом, которого он достиг, и склонны отождеств­лять режим с Родиной». В первую очередь это касается русских и граждан РСФСР.

Здесь следует вспомнить, что в отличие от дру­гих союзных республик РСФСР не была республикой русских, хотя они и составляли 82% ее населения. Это была смешанная федерация, куда входили как территориальные (области), так и этнотерриториальные образования.

РСФСР не имела многих символических атрибу­тов государственности: собственных гимна, компартии, академии на­ук, национальной библиотеки и т.д. Наконец, РСФСР, несмотря на то, что была самой большой республикой СССР, не была представ­лена в ООН. В позднесоветский период все это рассматривалось как признаки дискриминации России в Союзе ССР. Однако, по мнению ряда исследователей, «этот институциональный дизайн задумывался не для дискриминации России, а скорее наоборот. Он был рассчитан на то, чтобы побудить русских видеть во всем СССР собственное „на­циональное государство". Советская политика, состояла в умышлен­ном смешении русской и советской идентичностей для закрепления в сознании русских граждан представления о том, что «их адрес — не РСФСР, их адрес — Советский Союз». Поэтому большинство русских «считало себя гражданами Советского Союза, и когда было необходимо подчеркнуть различие между собой и жителями Запада, они говорили: „мы — советские люди", или „русские", но не „росси­яне" или „российские граждане". Советский Союз в целом рассмат­ривался жителями и народами РСФСР в качестве своей „большой Ро­дины"».

Анализируя причины гибели СССР, аме­риканский профессор В. Шляпентох пришел к выводу, что это бы­ли отнюдь не межнациональные противоречия и конфликты. Од­нако несомненно, что в советскую национальную политику было за­ложено глубокое противоречие: преследуя стратегическую цель сти­рания этнических различий и добившись в этом определенных успе­хов, она в то же время ускоряла процессы становления национального самосознания, «навязывая этничность», и тем самым подготавлива­ла переход к суверенному национально-государственному строитель­ству. Об этом «дефекте» национального устройства предупреждал ещё евразиец Н.Н. Алексеев, который писал в статье «Советский федера­лизм»: «Создав в пределах Союза большое количество национальных республик... коммунисты... способствовали пробуждению местного национализма, который не может не угрожать превращением в само­стоятельную силу... Это чрезвычайно грозное явление, быть может, одно из самых опасных для судеб не только советского правительства, но и будущей России».

Само советское государство бюрократическими приемами (пас­портная система, навязывающая этническую национальность, приви­легии для представителей титульных наций и неофициальные огра­ничения для евреев и «русскоязычных» в национальных республиках, организованные государством и не всегда оправданные массовые ми­грации населения и др.) создало не существовавшие ранее барьеры между разными национальностями и «привязало» индивидов к их этническим группам: «навязывая» этническую идентичность, оно гото­вило условия для своего распада.

Как отмечает В. Заславский, «во всех союзных республиках возник­ли такие предпосылки для независимого существования, как:

1) соб­ственные административные территории, населенные коренными на­родами;

2) собственные политические элиты и образованный средний класс;

3) использование местных языков в сфере культуры».

Мож­но сказать, что первый этап этнополитической мобилизации — этап конструирования и мобилизации «народности»народы нынешнего «постсоветского пространства» прошли еще до перестройки. Террито­рия — закреплена, национальные языки — созданы, история народов — написана, традиции — «подобраны», «образ врага» — существовал (до поры в латентной форме).

Советская национальная политика имела двоякого рода последствия. С одной стороны, способствуя развитию этнонаций в союзных и автономных республиках, она создавала ин­ституциональные предпосылки для размывания легитимности и кру­шения системы. С другой — ее направленность на размывание русской идентичности и подмену ее советской придавали первой имперские черты.

Таким образом, после революционного разрушения Российской им­перии не было построено национальное государство, а вновь воссо­здана империя под знаменем новой всеобъемлющей, универсальной доктрины, хотя и были сделаны шаги, необходимые для создания нации-согражданства. Советское государство насильственно разруши­ло прежние социальные барьеры путем уничтожения, с одной стороны, крестьянской общины, с другой — политической и культурной элиты старой России. Советская система образования породила предпосыл­ки для преодоления раскола между элитами и массами, сделав всех носителями более или менее однородной советской культуры. Однако одновременно были созданы условия и для национального самоопре­деления нерусских народов СССР.

К началу 80-х годов XX в. общий кризис социалистической систе­мы становится очевидным, само бездействие руководства правящей партии, неспособность предпринять какие-либо меры по его преодо­лению были дополнительным свидетельством приближающегося кол­лапса системы. Кризис указывал на исчерпание возможностей само­развития общества в данном его качестве.

По мнению известного американского исследователя Пола Кенне­ди, в истоках острейших советских проблем лежал тройной кризис, каждая из сторон которого влияла на остальные и приближала конец режима. «Кризис политической легитимности советской системы переплелся с кризисом экономического производства и социального обеспечения, а оба они усугубились кризисом этнических и культур­ных взаимоотношений. Результатом стало неодолимое смешение про­блем».

Причем в легитимности было отказано и СССР как политической независимой единице, и существующей политической системе, и офи­циальной коммунистической идеологии, и представителям правящей элиты во главе с М.С. Горбачевым. Правда, этот выбор был сделан не народами страны, а республиканскими политическими элитами.

2.                  Государственная этнонациональная политика в современной России

Новые задачи этнополитики. Новый демок­ратический этап развития этнонациональных отношений привел к выработке соответствующей концепции государственной националь­ной политики, которая ориентирована не на навязывание какой-то одной классовой идеологии или этнонациональной идеи, а на учет и согласование интересов и потребностей каждого народа, каждого че­ловека, их активное взаимодействие в единой государственной общ­ности пародов. Учет и выражение их воли в единой системе волеизъ­явления и осуществления воли всего многонационального народа — смысл государственной этнонациональной политики. Отсюда ее ге­нетическая связь с государственной властью.

Выработку и реализа­цию государственной этнополитики новой России важно осуще­ствить с учетом отечественного и международного опыта, а также геополитических, духовно-нравственных и психологических послед­ствий развала Советского Союза. Новое соотношение этнонационального большинства и меньшинства на различных территориях и различных национальностей, которое сложилось в нынешней Рос­сии, важно выстраивать гармонично на принципах демократии. При этом в данной сфере следует не допускать диктата собственного са­мочувствия и самобытности в этнонациональном измерении, при равнодушии и пренебрежении к положению и самобытности других.

Управленческие модели в сфере национальных отношений на со­временном этапе теснейшим образом связаны с демократическими принципами. В этом плане речь идет о модели мультикультурной де­мократии. Актуальность этого понимают сегодня даже в странах «пла­вильного котла». «Величайшая перспектива для Америки XXI столе­тия заключается в ее способности правильно использовать растущее расовое и этническое многообразие страны». Следовало бы внима­тельнее присмотреться к указанию Б. Клинтона (июль 1997 г.) о разра­ботке программы «Единая Америка в XXI веке», исходя из того что в стране существуют серьезные расовые и этнические проблемы и нужна политика «мультикультурной демократии», направленная на «достиже­ние внутренней гармонии и взаимной терпимости». Цель: «создание единой американской нации с сохранением ее огромного культурного многообразия».

Для России актуальность такой постановки задач этно­политики, возможности и традиции учета и использования этнонационального потенциала многообразия значительно больше. Воля к един­ству и сотрудничеству — это не просто инициатива «снизу», но прежде всего выработка и проявление воли многонационального народа на го­сударственном уровне.

Организация эффективного государственного управления этнополитическими процессами является важнейшей задачей этнополитики. И она направлена на нормальное самочувствие граждан, на удовлетворение культурно-язы­ковых потребностей всех национальностей страны, на обеспечение их единства как единого народа, государства. Предмет и управленческие задачи национальной политики исходят от реального положения и пер­спектив развития этнонаций в их государственном единстве.

Принятая в России Концепция государственной национальной политики (Утверждена Указом Президента Российской Федерации от 15 июня 1996 г. № 909) зиждется на принципах и потенциале де­мократии. Сущность, цели и задачи национальной политикиук­репление созидательных основ, развитие этнонаций и достижение солидарного единства многонационального народа Российской Фе­дерации и российского государства. Кроме того, цели и задачи этно­политики должны определяться и реализовываться в соответствии с тенденциями развития этнополитических процессов в России, с уче­том всех противоречий и трудностей прошлого и настоящего в этой сфере.

Важно учесть, что в условиях демократии возрастает мобиль­ность наций в социально-экономической и в духовно-политической сферах. Отсюда и актуальность деятельности институтов гражданс­кого общества созидательного толка на всех уровнях. В этнонациональной политике необходимо обозначить и особенности опасности национализма в России, который у нас проявляется как фактически расовая теория исключительной и особой миссии превосходства од­ной нации-этноса над другими. А это нарушает паритет интересов и равенство, что приводит к этнонациональным конфликтам, ослабляет единство государства.

Интернационализм тоже в свое время ограни­чивал сотрудничество этнонаций классовой идеей. Идея равноправно­го развития, демократической и солидарной ответственности за судь­бы народов России и всего Отечества заложена в Концепции государственной национальной политики. При этом базовыми явля­ются тенденции интеграционные, солидарные, а не дезинтеграционные, конфликтные как внутри наций, так и в целом в многонаци­ональном российском сообществе.

Экстремизм — опаснейший феномен в сфере этнонациональных отношений, и его неоправданно порой выдают за патриотизм. Как говорил Л.Н. Толстой: «Патриот — это человек, который любит свой народ, а националист — это человек, который ненавидит другой народ». Не только этнонация, но и нация-государство обладает патриотизмом, патриотизмом граж­данским, общегосударственным. В гражданском обществе необходимо создание не только однонациональных, но и многонациональных организаций. Одной из таких, созданных в соответствии с Концепцией го­сударственной национальной политики, является Ассамблея народов России. «Дружба народов — единство России» — таков девиз Ассамб­леи народов России. Он отражает важнейшие стороны содержания российского государственного патриотизма, который в комплексе призван обеспечивать этнонациональное развитие и межнациональ­ную солидарность людей, россиян, граждан Российской Федерации.

Узловые задачи национальной политики:

Ø  адаптация различных этносов, с учетом их интересов и истории к новым условиям развития государства, к модели демократии, фе­деративных отношений: поиск и нахождение баланса интересов всего государства и народов, местных сообществ с учетом их спе­цифических потребностей, безопасности и единства государства;

Ø  развитие самобытности и будущности национальных культур и языков всех народов России при укреплении их духовной, куль­турной общности;

Ø  овладение духовным потенциалом «русского духовного мира», русским языком как государственным языком Российской Феде­рации, традиционным языком межнационального общения наро­дов России;

Ø  обеспечение   будущности   и   правовой   защищенности   нацио­нальных меньшинств, коренных малочисленных народов, пред­ставителей всех национальностей страны;

Ø  сохранение традиционных для российских народов форм самооп­ределения внутри российского государства;

Ø  противодействие этнополитическому экстремизму всех мастей, разжиганию межнациональной розни, всяких форм дискримина­ции граждан России но этнонационалыюму признаку.

Русский и другие народы в этнополитике. Особое место и бесспор­но основополагающая роль русской нации в этнонациональной поли­тике, к сожалению, остается вне этнонациональной политики. В царской России этнополитику относили только к «инородцам», а в советский периодк «нацменам». Отсюда искаженность роли русской нации как субъекта и объекта националь­ной политики. И в самой «русской идее» важно отделить общечело­веческие, прогрессивно-национальные идеи от узких национал-шо­винистических устремлений. Такие же процессы идут и в среде так называемых «автохтонных этносов» в регионах, республиках Российской Федерации. Отсюда сложный клубок проблем и противоречий в сфере этнонациональных отношений.

Национальные меньшинства и малочисленные народы в России тоже занимают свое место в этнополитике. Решению их проблем в современных условиях могут помочь законы «О национально-культурной автономии» и «О гарантиях раз­вития малочисленных народов». К величайшему сожалению, многие положения этих законов не исполняются, что затрудняет перевод этнополитических процессов в правовое русло.

Правовое обеспечение жизнедеятельности народов в едином государстве — самое главное и самое перспективное направление демократического развития этнонаций и этнонациональных отношений, при одновременном усилении и участии в этом процессе гражданских институтов, неформализован­ных норм и традиций созидательного толка.

Демократия и модели этнополитики. Демократические требования национальной политики:

Ø  безусловное уважение прав человека и ос­новных свобод на самостоятельное и равноправное развитие различ­ных национальностей;

Ø  преодоление последствий дискриминационной политики прошлого;

Ø  единство Российского государства и его многона­ционального народа;

Ø  паритет интересов национальностей и их сотруд­ничество во всех сферах общественной и государственной жизни;

Ø  мир­ное решение спорных вопросов;

Ø  государственная поддержка развития этносов, их культур и языков и др.

Типологическая характеристика этнонациональной политики может быть условно следующей:

Ø  стихий­ная модель;

Ø  имперская;

Ø  тоталитарная;

Ø  псевдодемократическая модель;

Ø  националистическая и шовинистическая модели;

Ø  романтическая;

Ø  де­мократическая.

Профессор А. Здравомыслов указывает на либераль­но-демократический, геополитический, национально-коммунистический и национально-консервативный варианты.

Другая модель — это вытеснение национальности гражданственностью, деэтнизация обще­ственной и государственной жизни (В.А.Тишков). Актуальным и ис­торически апробированным для России является вопрос о структури­зации этнонациональных общностей или «национально-государственное строитель­ство».

После революций начала XX в. многие инонациональные образования становились самостоятельными и независимыми, стре­мясь сохранить себя и восстановить свой статус, хотя бы в той форме в какой он был до вхождения в состав России. Суверенизация доходила вплоть до хуторов. И большевики пошли на федерализацию из-за объективной необходимости. Известно, что их установки были совер­шенно другие, реализованные потом — федерация превратилась в по­литическую декорацию в жестко централизованном государстве. По мнению Р.Абдулатипова, тог­да собрать Россию другим путем было бы невозможно. Бесспорно, тут был допущен определенный перекос, в том числе с суверенизацией вплоть до права народов-республик на выход из состава Союза. Но большевики были хорошими учениками не столько Маркса, сколько Макиавелли. Они знали, что при партийной диктатуре все эти образо­вания и лозунги — пустые формальности.

Сегодня же «во всех бывших со­юзных республиках», а также во многих «национальных» республиках России власть безраз­дельно принадлежит представителям «титульного этноса» — пишет С.Е. Рыбаков, с чем не согласен Р.Абдулатипов, т.к. в ряде «национальных» республик один из первых руководителей - представитель русской национальности, как и во всех автономных образованиях. А в некоторых автономных республиках главы республик — русские по национальности.

Хотя есть и примеры другого рода. И в федеральном центре, как ука­зывают, из регионов не обеспечено представительство народов России в органах власти. С другой стороны, на первых должностях российского государства мало представителей нерусских этносов.

В многонацио­нальном государстве должна быть кадровая политика, соответствую­щая нашей многонациональности и задачам ее укрепления. Иначе — это повод для возбуждения недоверия и подозрительности. Власть российская в центре и на местах призвана отражать, в том числе, кроме прочих характеристик и этнонациональную мозаику нашего общества в целом и регионов в частности.

Конечно, нельзя политические процессы, кадровые вопросы подго­нять под этнические признаки. Политические режимы в этнических образованиях, прикидываясь безнациональными, действуют, как им выгодно — приближая своих. Поэтому многие ошибки и упущения власти пе­реводятся на этнонациональные начала.

Принципы этнополитики. Административными актами «отмены национальностей» или исключения «родного языка» из переписи на­селения этнонациональные вопросы не решаются. Нужна последова­тельная государственная национальная политика, которая строится на демократических принципах:

Ø  равенство прав и свобод человека и гражданина независимо от его расы, национальности, языка;

Ø  запрещение любых форм ограничения прав и свобод граждан по при­знакам этнонациональной, расовой, языковой принадлежности;

Ø  сохранение и укрепление исторического единства многонацио­нального народа Российской Федерации;

Ø  гарантии прав и этнонациональных перспектив русского и других народов, национальных меньшинств и малочисленных народов;

Ø  признание стержневой роли русской нации, русской культуры и русского языка в перспективе развития наций и национальных от­ношений, в реализации государственной национальной политики;

Ø  запрещение пропаганды и практических проявлений националь­ной вражды;

Ø  самобытное развитие культур, традиций и языков пародов России;

Ø  мирное, правовое решение всех спорных межнациональных вопро­сов, недопущение зтнополитического экстремизма и применения силы для решения проблем в сфере национальных отношений.

Механизмы реализации этнонациональной политики. Они воз­можны как через создание федеральных и региональных органов уп­равления, так и насыщение этнополитикой всех сфер деятель­ности органов власти в центре и на местах. Еще раз подчеркнем роль институтов гражданского общества в формировании и реализации на­циональной политики. Ассамблея народов России — одна из крупных и эффективных многонациональных организаций, созданных в соот­ветствии с Концепцией государственной национальной политики. Она имеет свои региональные организации — Ассамблеи народов конкрет­ных субъектов федерации, которые активно работают совместно с органами власти в Оренбургской, Саратовской, Воронежской, Ива­новской, Ярославской, Липецкой областей, в Москве и Санкт-Петер­бурге, в республиках Бурятия, Удмуртия, Дагестан, Башкортостан, Татарстан, Северная Осетия-Алания, в Ханты-Мансийском, Бурят-Агинском и Ямало-Ненецком автономных округах. Благодаря их со­вместной деятельности успешно разрабатываются и реализуются ре­гиональные концепции и программы национальной политики.

Крайне слабо и чисто формально пока отражены реальные задачи национальной политики в программных документах политических партий и общественных организаций России. Есть изменения в формировании правовых основ этнонациональ­ной политики и управления этнополитическими процессами. Потен­циал разных автономий и самоуправленческий потенциал этнонаций и местных сообществах недостаточно учитывается и недостаточно используется.

Духовность и нрав­ственность народов страны подвергаются новым вызовам в условиях глобализации, активизации этномиграционных процессов, включе­нием людей, народов в «мировую паутину» интернета, где беспрепят­ственно действуют деструктивные силы, действитель­но обостряя противоречия между «космополитической элитой и националистическим настроем народа» (С. Хантингтон) в глобаль­ном масштабе. В результате в сфере этнонациональных, этнокультурных отношений разрушительное влияние национал-фашистских группировок может возрасти.

Национально-культурные автономии. Сегодня новая российская элита старается свести всю этнополитику к практике национально-культурного самоопределения. Идя этим путем, можно:

Ø  решить самостоятельно задачи сохранения и развития своей само­бытной культуры, традиций, добиться изучения родных языков;

Ø  создать самоуправленческие структуры удовлетворения нацио­нально-культурных потребностей различных национальностей в местах их компактного проживания;

Ø  осуществить меры политической, экономической и правовой госу­дарственной поддержки национально-культурных автономий;

Ø  активизировать совместную работу государственных и обществен­ных организаций по выработке и реализации программ националь­ной политики.

Вместе с тем государство, во-первых, свои обязательства по закону о НКА фактически не выполняет, а во-вторых, в системе национальных отношений стимулируется создание однонациональных организаций тогда, когда наше общество повсеместно многонационально, пропове­дуется этнонациональная замкнутость, навязывается мысль, что все вопросы спасения, возрождения и развития своего этнонационального потенциала — это дело «самих утопающих».

Межнациональное сотрудничество, межкультурное взаимодей­ствие. Особое внимание должно быть уделено информационному обеспечению этнонациональной политики, развитию средств массо­вой информации на языках народов России. Сотни обра­щений об открытии и вещании на чеченском, осетинском, аварском, кабардинском и других языках остались без ответа и начался шум, когда радиостанция «Свобода» стала вещать на этих языках. В ряде государств расходы на такое вещание датируются из бюджета. Духовная жизнь наций — исключительно самобытное и многообраз­ное явление. Особенности культуры, языка, нравов, традиций, пси­хологии, мировосприятия и миропонимания, этикета — таково при­мерно содержание духовной жизни наций. Эти ценности «задают» программу деятельности для отдельных людей и целых общностей.

Культура и бескультурье, знания и невежество, истина и суеверие, взаимоисключающие явления имеют место в жизни каждого этноса. Этносы-нации - феномен общечеловеческий, но при не­сомненной самобытности в духовной жизни каждой нации проявля­ется взаимодействие общественного и индивидуального сознания. Отсюда и взаимосвязанность индивидуальных и коллективных прав в сфере этнонациональных отношений.

Содержание национальной культуры и национального сознания может меняться в ходе истори­ческого развития нации-этноса. Достаточно много в них элементов заимствования. «Подлинная культура межнационального общения, взаимодействия и сотрудничества народов может возникнуть только на основе раскрытия духовно-нравственного потенциала каждой на­ции». Межнациональное общение в нашей стране располагает огром­ным потенциалом. «Этнонациональное воспитание», «национальный патриотизм» — понятия, которые избегались в прошлом, формируют чувства солидарности и общности народов России, принадлежности к многонациональному народу Российской Федерации. Отсюда вы­текают и задачи воспитания граждан всех национальностей в духе российского патриотизма и межнациональной солидарности.

Рацио­нализация государственного управления этнополитическими про­цессами в конкретных сферах развития российского общества и в конкретных регионах - это, прежде всего духовно-нравственное зак­репление ценностей дружбы народов и единства страны. Опыт Сара­товской и Оренбургской областей. Республик Удмуртия и Бурятия, Ханты-Мансийского и Усть-Ордынского автономных округов свиде­тельствует об эффективности такого подхода в новых условиях де­мократического развития.

Важно акцентировать внимание на реальности и перспектив­ности развития наций-этносов, как и объективности процессов форми­рования единого многонационального народа, нации-государства. При таком подходе к этнонациональной политике как национальность, так и многонациональность будут выступать как на­дежные и апробированные формы сотрудничества и сотворчества са­мобытного потенциала народов России, жизнеспособности и мощи Российской Федерации.

3.         Российский национализм русских и нерусских

3.1.            Российская Федерация – государство, которого никто не желал

Как считает немецкий профессор Герхард Симон, в отличие от Центральной, Восточной и Юго-Восточной Европы в России реальность этнонационализма и нации вызывает сомнения. Разумеется, существует русский национализм, однако он разительно отличается по своей истории и форме проявления от европейской нормы. Остается открытым вопрос, существует ли рус­ская нация? На него многократно отвечали отрицательно как в России, так и в западных исследованиях. Во всяком случае, русская публицистика и духовная история с середины XIX века породила широкое направление в традиции, где констатировались и часто высказывались жалобы на сла­бость русской нации, недостаточную консолидацию русских как нации и недоразвитое национальное самосознание. Недостаточная социальная и культурная когерентность русских как нации является обратной стороной и ценой многовекового строительства империи, в XVI веке вышедшей за рамки восточнославянских этносов. Русские до конца XX века были имперской нацией, ядром многонационального государства. Образование современной нации явилось неразрешимым противоречием этому факту, так как современные нации везде взрывали империи.

Теоретически, по мнению западных исследователей, слабость русских как нации могла бы стать благопри­ятным условием для образования российской нации, задуманной в виде гражданской нации, включающей в себя все население России. Подтвер­дит ли действительность эту гипотезу или, наоборот, приведет слабость русской нации к явлениям распада и переделу Российской Федерации, ос­тается неясным. В любом случае следует отметить, что на сегодняшний момент российской нации не существует. К формированию российской нации в среднесрочной перспективе большинство зарубежных ученых относятся скептически.

Существует ли российский национализм? Без сомнения, русское пра­вительство и поддерживающая его часть политической элиты заинтере­сованы в образовании российской нации и работают в этом направлении. В этом отношении российский национализм как политическая программа и конечная цель является реальностью.

Российская Федерация (РФ) идентична по территории РСФСР — са­мой большой из 15 союзных республик Советского Союза. Когда 25 декаб­ря 1991 года Советский Союз прекратил свое существование как объект государственного права, Российская Федерация вышла на международ­ную сцену как полностью самостоятельный субъект международного права. Политически, юридически и в соответствии с ее самосознанием РФ рассматривает себя как преемника СССР, а не РСФСР. Это самоощу­щение, прежде всего в первые годы после событий 1991 года, широко принималось и поддерживалось международным сообществом госу­дарств, хотя по численности населения и экономическому потенциалу Российская Федерация владела лишь примерно половиной ресурсов быв­шего Советского Союза. Таким образом, РФ является, с одной стороны, хранителем и продолжателем более чем тысячелетней истории, с другой стороны, она отмечает крушение этой истории, так как самостоятельного государства в границах современной Российской Федерации до 1991 года никогда не существовало.

Раскол между претензией на звание единственной наследницы рус­ской истории и растущее в конце 1990-х годов осознание невозможности вступления во владение наследством объясняется глубоко укоренившим­ся кризисом политической идентичности в государстве и обществе. Этот кризис затрагивает русских как бывшую имперскую нацию с ее многове­ковой традицией, а также совершенно неожиданно вышедший на сцену мировой истории государственный народ Российской Федерации без вся­кой традиции, состоящий на 80 % из этнических русских. Напротив, не­русские народы РФ находятся в другой ситуации. В особенности тем, кто имел собственную национальную республику, конец Советского Союза дал шанс и перспективу национальной консолидации или возрождения. Хотя во многих случаях цель национального движения выражена четко, в некоторых случаях остается неясным, удастся ли обуздать процесс асси­миляции с русскими. Все же конец национальной политики КПСС озна­чал для нерусских народов с собственной территорией в России подъем и новое начало, а для русских — кризис идентичности. Удастся ли всем вместе за пределами соответствующей этнической лояльности создать российскую нацию, покажет будущее.

Советский Союз, по мнению Г.Симона, распался, потому что в 1980-е годы все акторы при­шли к убеждению, что существующая советская система не имеет боль­ше будущего. Ожидания обернулись разочарованиями, а обещания не выполнялись десятилетиями. Неожиданностью является то, что в число разочарованных и озлобленных входили не только эстонцы, армяне и многие другие нерусские народы, но и русские и коммунисты. Гласность открыла вентиль разочарованию никогда прежде не существовавшей в закрытом обществе. Русские видели теперь себя главной жертвой империи, экономически эксплуатируемой советской периферией, внешней импери­ей Варшавского договора и странами третьего мира. Также звучали жа­лобы на политическое и культурное оттеснение русских и РСФСР внутри СССР.

12 июня 1990 года коммунисты-реакцио­неры проголосовали за предложенную демократами во главе с Ельциным декларацию о суверенитете РСФСР на съезде народных депу­татов РСФСР. В ней РСФСР объявляла себя наследницей «национального достояния России», декларировала преимущество законов РСФСР перед законами Союза и оставила за собой «право выхода из состава Союза».

Этот национализм РСФСР, на короткое время объединивший комму­нистов и демократов, опирался на широкую поддержку населения. Опро­сы в мае 1990 года показали, что 43 % опрошенных поддерживали эконо­мическую и политическую самостоятельность РСФСР вплоть до выхода из состава СССР. В другом опросе, проведенном в сентябре 1990 года, 48 % высказались за предоставление органам РСФСР права приоста­навливать действие решений союзных органов, 22 % были против. Этот краткосрочный национализм жил за счет затаенных обид на деспотичес­кий и эксплуататорский «центр». С распадом СССР в августе 1991 года он потерял предпосылку и точку опоры.

3.2. Создание российской нации

Термин «российская нация» заключает в себе как в немецком, так и в русском языке нечто непривычное, даже искусственное. Прилагательное «российский» практически невозможно перевести на другие западные языки[2]. Прилагательное «российский» и соответствующее существитель­ное «россияне» фактически исчезли из русского литературного и разго­ворного языка. Прилагательное «российский» сохранилось в названии государства РСФСР, точнее, оно было заимствовано из названия госу­дарства до 1917 года — Российская империя. В прочих случаях слово считалось устаревшим и использовалось лишь в немногих устойчивых словосочетаниях как синоним слову «русский», например, в названии го­сударства. Четкого смыслового разграничения между прилагательными «русский» и «российский» не существовало и в XIX веке, хотя «русский» скорее связывался с русским этносом, а «российский» — со страной и государством. Однако во многих контекстах оба слова использовались как синонимы.

С 1992 года слова «российский» и «россияне» пережили неожиданный подъем в русском политическом и разговорном языке. В официальном языке правительства и реформаторских сил таким образом проявляется намерение придать этим словам определенное, отличное от слов «рус­ский» и «русские», значение. «Российский» обозначает в соответствии с этим территорию, многонациональное государство; «россияне» — это все жители независимо от этнической и языковой принадлежности. «Рус­ский» и «русские» должны означать лишь русский этнос и русский язык. Конструкция слов «российский» и «россияне» содержит в корне доктри­ну российской нации, выходящей за рамки русского народа и включаю­щей в себя всех жителей Российской Федерации.

Почти исчезнувшие в советские времена слова в течение лишь не­скольких лет получили широкое распространение и оправдали, таким образом, ожидания создавших их ельцинских демократов. Однако четкое разграничение с употреблением слов «русский» и «русские» так и не уда­лось. Напротив, тесная близость обоих выражений, которые по замыслу конструкторов российской нации не должны были иметь ничего общего друг с другом, открыла широкие возможности для языковых политичес­ких манипуляций. Признанные демократы предпочитали слова «русский» и «русские» не использовать совсем, заменяя их словами «российский» и «россияне». Ультрапатриоты, наоборот, объединяли россиян в русских.  В обоих случаях последствия одинаковы, а именно: возвращение или продолжение синонимного употребления слов, однако с противополож­ным направлением удара. Демократическое употребление слов обознача­ет исчезновение русских в море россиян, патриотическое — напротив, исчезновение россиян в море русских. Неуверенность, непоследователь­ность и путаница языка отражает неясную, незавершенную реальность.

На какой этнографической и демографической основе базируется по­пытка создать российскую нацию? В 1997 году в Российской Федерации проживало 147,5 млн жителей. По данным выборочной переписи насе­ления в 1994 году, 82,95 % населения составляли этнические русские. Крупнейшие части нерусского населения составляли татары - 3,77 %, ук­раинцы - 2,34 %, чуваши - 1,17 %, башкиры - 0,94 %, белорусы - 0,66 %, мордва - 0,64 %, немцы - 0,54 %; остальные народы составляли каждый менее 0,5 %. Таким образом, в общем следует отметить относительную этническую однородность и однозначный перевес русских. В любом слу­чае условия для образования нации в Российской Федерации кажутся с этой точки зрения благоприятнее, чем, к примеру, на Украине (73 % укра­инцев в 1989 году) или в Казахстане (38 % казахов в 1989 году); в СССР, по данным последней переписи населения 1989 г., доля русских составляла 50,8 %. Образование нации в Российской Федерации облегчается и тем, что некоторые из весомых по численности национальных меньшинств, таких как украинцы, белорусы и немцы, в большой степени русифициро­вались в культурном и языковом плане и до сих пор не составляли поли­тический конфликтный потенциал.

Однако для образования нации большой проблемой является адми­нистративно-территориальное деление, практически не изменившееся с советских времен. Так, нерусские субъекты федерации укрепили свой статус. В конце 1990-х годов РФ состояла из 89 субъек­тов Федерации, а именно 21 нерусской республики (включая Чечню), 10 нерусских автономных округов, одной нерусской автономной облас­ти, шести русских краев, 49 русских областей, а также городов Москва и Санкт-Петербург. Государственно-правовые наименования лишь условно отражают этническую реальность. Лишь в семи республиках и двух авто­номных округах давшая наименование титульная нация составляет более 50 % населения; во всех других нерусских территориальных образова­ниях русские составляют относительное или абсолютное большинство населения. Во всех нерусских территориальных образованиях проживает всего 25,8 млн. человек (17,6 %) населения РФ; из них 9,8 млн. человек (38%) принадлежат разным титульным нациям, 12,3 млн. человек — (47,7 %) — русские. Этническая смесь еще сложнее: лишь почти поло­вина (47,3 %) представителей титульной нации живут в соответственной автономии, 38,7 % проживают в русских территориальных образованиях, 14% — за пределами Российской Федерации.

Облегчает или усложня­ет высокое смешение народов, мультикультурность регионов образова­ние российской нации? К тому же прибавляется следующая проблема: где пролегают внешние границы российской нации? Если понимать ее в узком смысле как сообщество всех граждан, тогда найти ответ не пред­ставляет труда; границы нации совпадают с границами государства, на­цию составляют все граждане. Эта кажущаяся естественной позиция на сегодняшний день в России не принимается. Гораздо чаще русская нация воспринимается как разделенная. Согласно этой точке зрения, распад Со­ветского Союза не только принес за собой конец государства, но и озна­чал разделение нации.

Конец СССР сделал 25,3 млн. или 17,4 %, этнических русских СССР русскими в «ближнем зарубежье», т. е. национальными меньшинствами в других государствах на территории бывшего Советского Союза. Наи­большие по численности группы находятся на Украине (11,3 млн.), в Ка­захстане (6,2 млн.), Узбекистане (1,6 млн.) и Беларуси (1,3 млн.). Вопреки некоторым ожиданиям Москвы и опасениям в новых сто­лицах, новые русские меньшинства практически нигде не поддались мо­билизации в виде ирреденты или движения за присоединение к России. Ярким исключением из этого являлось русское большинство в Крыму в 1992-1996 годах. Потеря единства нации была воспринята сильнее в Рос­сии, чем в отделившихся республиках. Эта действительная для первого десятилетия после распада СССР оценка не позволяет сделать однознач­ного прогноза на будущее. Казахизация Северного Казахстана или украи­низация Восточной Украины содержат не поддающийся калькуляции конфликтный потенциал.

Кроме русских, за границами РФ в новых государствах в 1992 году проживало 4,3 млн. других «этнических россиян», т. е. россиян нерус­ской этничности; среди них 1,2 млн. немцев, 1,1 млн. татар и 840 000 ев­реев. Не следует ожидать серьезных проблем для всего государства от этих нерусских россиян в «ближнем зарубежье». Многие из живущих в этнической диаспоре могут с относительной легкостью интегрироваться в новые государства или же эмиг­рировать. Хотя в русской политике и публицистике часто высказывается озабоченность положением россиян в «ближнем зарубежье», чаще всего подразумеваются исключительно этнические русские. Русскому государ­ству предъявляются требования и с него взимаются обещания защищать их политические и культурные интересы и не допустить их дискриминации.

Вопрос о границах российской нации имеет еще один аспект. До 1917 года украинцы (малороссы) и белорусы считались в Российской империи составной частью русского народа, как и великороссы. Вклю­чение в русский народ всех восточных славян в Российской империи ни в коем случае не являлось лишь официальной позицией правительства, она разделялась зарождавшимся национально-русским общественным мнением. В противоположность этому большевики признали самостоя­тельную национальную идентичность украинцев и белорусов. В то же время восточнославянские «братские народы» с 1930-х годов, как и до 1917 года, подверглись массивной русификации.

Эта амбивалентность нашла свое продолжение в посткоммунистичес­кое время. Если выход прибалтийских и кавказских республик из общего союза государств был принят с относительным спокойствием, отделение украинцев вселило глубокую неуверенность и нанесло удар по русско­му самопониманию. Даже большая часть демократической русской об­щественности в первые годы после событий 1991 года придерживалась мнения, что государственная независимость Украины является истори­ческим заблуждением и будет недолговечной. Ультрапатриоты до сих пор отказывают украинцам и белорусам в самостоятельной национальной идентичности и считают их, как и до 1917 года, частью русской (вос­точнославянской) нации. Этнический, политический и географический аспекты границы российской нации невозможно отделить друг от друга. Ни в одной из этих областей вопрос о границе не решен; образование нации происходит в условиях открытых границ во всех областях и делает процесс мучительным и заряженным конфликтами.

Конец существования СССР не акцептируется значительной частью населения и политического класса по сей день. Во время одного из оп­росов летом 1995 года в 12 регионах России 44 % опрошенных оценили распад Советского Союза как «несчастье»; лишь 5 % видели в нем «усло­вие для возрождения России и республик бывшего СССР». На вопрос о будущем 23 % высказались за восстановление СССР, треть — за «единое восточно-славянское государство» и 23 % за самостоятельное русское государство». Хотя в течение 1990-х годов уменьшилось число людей, считающих себя гражданами СССР, — в силу воздействия фактов, од­нако многие люди прекратили вообще «чувствовать себя гражданами ка­кой-либо определенной страны». Лишь 20 % населения удовлетворены сегодняшними границами России.

Для умеренных русских националистов русские представляют со­бой незавершенную нацию, потому что имперское перенапряжение пре­пятствовало образованию нации. В распаде империи они увидели воз­можность и необходимость «породить собственные идеи, чтобы создать что-либо. В том числе и нацию». Идея самостоятельной политической идентичности, независимой от империи, по мнению таких авторов, как К.Касьянова и А.Солженицын, должна опираться на идеи Алексея Хомякова и либеральные славянофильские традиции XIX века, а также на либераль­ный национализм сборника «Вехи» 1909 года и на идеи Петра Струве. А.Солженицын выделял следующую задачу: «Создание собственной нации на основе собственного этноса». «Мы [русские] – писал великий русский писатель - это великий народ и ярко выраженный этнос с древней и уникальной культурой, но до сих пор мы не стали нацией».

Строители нации имеют, таким образом, возражения против россий­ского национализма, потому что они ставят в качестве приоритета кон­солидацию русского этнонационализма. Они должны чувствовать под­крепление своей позиции со стороны пропагандистов российской нации, таких, как В.Тишков, который заявил: «Русская нация — это миф».

С другой стороны, в роли противников российской нации граждан сто­ят ультрапатриоты. Для них русские представляют собой «суперэтнос» или «супернацию», которая не может и не должна опускаться до уровня западноевропейской модели маленьких национальных государств, где в каждом случае одна этнонация образует ядро и разум государства. «Рос­сия как государство этнических русских не имеет перспективы», — за­явил в 1992 году Александр Руцкой. Для радикального политического лагеря русский народ был не только создателем самостоятельной миро­вой цивилизации в прошлом, он также несет «метанациональную» задачу в будущем в качестве «межцивилизационного коммуникатора». «Супер­этносу» приписывается мессианское предназначение создать «постмате­риальную», «постэкономическую» модель и «постэкономического» че­ловека, которые будут служить образцом для всего мира.

Коммунистическая ультрапатриотическая фракция в Думе также являлась противником предложенной ельцинским руководством доктри­ны российской нации. Комитет по геополитике Государственной Думы РФ в своих рекомендациях октября 1996 года назвал термины «россиянин» и «российский народ» неологизмами, которые должны быть заменены вы­ражениями «русские» и «русский народ». В том же духе прошло в Думе слушание «О концепции для выработки государственной программы на­ционально-культурного развития русского народа» в ноябре 1998 года. Критиковались дискриминация и недостаточное представительство рус­ских в органах власти национальных республик. Министерство нацио­нальной политики воспользовалось случаем для объявления о своем на­мерении уделить в будущем особое внимание проблемам русского народа и «русскому вопросу». Социологические опросы показывают, что отношение населения к созданию российской нации меняется в сторону не­приятия. Если в 1993 году 41 % опрошенных назвали себя «россиянами», то в 1997 году — только 24,4 %. Большинство, а именно 57 %, определи­ли себя в 1997 году как «русские», 12,9 % — как «советские граждане» и 1 % как «европейцы». Особенно слабо укоренилась российская иден­тичность у нерусских в их собственных республиках. Для подавляющего большинства «родиной» является собственная республика, а не Россий­ская Федерация, это заявили в репрезентативном опросе в 1993 году 90 % чеченцев, 87 % якутов, 75 % башкир, 74 % татар и 67 % бурят.

4.                  Русский этнонационализм

В развитии различных течений русского национализма с начала 1960-х годов можно выделить следующие фазы:

1. Доперестроечный период (до 1987 года): существование культурно­го, практически не организованного политически национализма консер­вативной и либеральной направленности; представители имперского рус­ского национализма присутствовали в государственных учреждениях.

2.   Фаза либерализации/демократизации и «суверенизации» (1988-1991 годы): слабая мобилизация консервативного и имперского русского национализма; развитие гегемонии либерального, реформаторского национализма.

3.   Фаза независимости, экономической и политической трансфор­мации (с 1992 года): усиление функций этнического национализма как средства общественно-социальной эрзац-интеграции, а также достижения и сохранения власти.

4.1.            Доперестроечный период.

В постсталинское время в рамках русского национализма выделялись державно-имперское, консервативно-неославянофильское и либеральное течения.

Русские имперские националисты рассматривали Советский Союз как продолжение многовековой имперской истории России. Они поддерживали советскую систему господства, не отвергая при этом ин­тернационалистическую идеологию СССР, так как считали и то, и другое необходимым для сохранения многонациональной империи. В то же вре­мя они подчеркивали роль русских как «старшего брата» и приписыва­ли русскому языку общие интернациональные качества. Представители этого направления часто встречались в центральных институтах власти советского государства (армия, милиция, органы безопасности), а также в рядах государственной и партийной бюрократии. Даже многие «работни­ки культуры», близкие к оборонным кругам, считались приверженцами этого направления. Политические свободы и демократия принципиально противоречили политическим интересам этого течения.

Напротив, в центре интересов консервативных националистов стояла русская культура. В отличие от имперских националистов они дистанци­ровались от советской системы или отвергали ее. Они придерживались антисовременных, консервативных ценностных воззрений и, следова­тельно, не одобряли политически-экономическую систему Запада и его массовую культуру. Главным представителем этого течения считается пи­сатель Александр Исаевич Солженицын (1918-2008). В начале 1970-х годов он об­ратился к лидерам Советского государства с письмом, содержащим свое­го рода национально-русскую критику советской системы. Он напомнил в нем о насильственной коллективизации сельского хозяйства, милли­онах погибших в ГУЛАГе, гонениях на Русскую православную церковь, а также хищнической эксплуатации природных богатств. На фоне демо­графического, физического (алкоголизм) и морально-культурного упадка русских он обратился к советским руководителям с призывом отказаться от претензий на всемирное господство, советской империи и марксист­ско-ленинской идеологии и сосредоточить свое внимание на националь­ных русских нуждах. Он считал, что Россия еще не готова к демократии, поддерживал авторитарную форму правления, которая, однако, гаранти­ровала бы права и свободы. Высланный из СССР в 1974 году после вы­хода на Западе его главного произведения «Архипелаг ГУЛАГ» А.Солже­ницын в своем скепсисе относительно модернизации находился близко к взглядам так называемых деревенских писателей (Валентина Распутина, Виктора Астафьева и др.). В своих произведениях они противопостав­ляли лишенному корней индивидууму советского общества простую, но и находящуюся под угрозой исчезновения в результате хозяйствования советского государства жизнь русских в деревне с ее ценностями: семьей, деревенской общиной, религией и природой.

Третье — либеральное направление русского национализма допе­рестроечного времени, рупором которого в 1960-е годы стал журнал «Новый мир», также делал упор на ущерб, который советская система нанесла России. Оно также выступало за сохранение русской культуры и окружающей среды, однако видело решение проблем России не в обра­щенной к прошлому консервативной утопии, а в реформах. В дискуссиях, идущих на страницах самиздата, выдвигались требования создания сти­мулов производства, ослабления государственной цензуры и расширения участия населения в политике. Это либеральное течение русского нацио­нализма возлагало надежды на Михаила Горбачева.

В отношении государственности русские имперские националисты считали Советский Союз олицетворением исторической России. Либе­рально-демократические противники советской системы в дискуссиях в самиздате высказывались даже за отмежевание крупных частей РСФСР, что, в свою очередь, отвергали приверженцы «Великой России». По мнению большинства в русском самиздате 1970-х годов, следовало со­гласиться на отделение Средней Азии, Южного Кавказа, Прибалтики и Западной Украины. Таким образом, большая часть Украины и Беларусь причислялись к России.

4.2.            Фаза либерализации/демократизации и «суверенизации»

Политическая либерализация, начатая новым Генеральным секрета­рем ЦК КПСС Михаилом Горбачевым в 1987 году, дала перечисленным выше течениям возможность открыто высказывать свои специфические воззрения, а позже, в ходе демократизации, защищать их в новых поли­тических институтах. Первыми, кто поднял вопрос о проблемах русских и «их» республики, были консервативные националисты, чьи идеи вы­ражали члены Союза писателей РСФСР. Реакцией на усилившийся на­ционализм, в частности в Прибалтике, который критиковал политичес­кий и экономический диктат союзного центра как русское господство, стало выступление «деревенских писателей» В. Распутина и В. Белова. Они уже в декабре 1988 года высказались против приравнивания союзного центра к русскому народу и указали на особен­но критическое положение России.

В одном из ведущих консервативно-националистических литературных журналов «Наш современник» уже в середине 1989 года со ссылкой на неблагоприятные по сравнению с неславянскими союзными республиками экономические и прежде все­го демографические тенденции развития РСФСР было выдвинуто тре­бование создания в самой большой союзной республике собственной коммунистической партии, академии наук и «национальных (русских, а не русскоязычных) средств массовой информации» с целью обеспечения социально-экономического развития республики. В отличие от других союзных республик, РСФСР не имела таких институтов — только совет­ские общегосударственные.

Перед выборами на Съезд народных депутатов РСФСР в марте 1990 года консервативные и имперские националисты объединились с представителями консервативного крыла КПСС и армии в «Блок общест­венно-патриотических движений России». Если консервативные нацио­налисты боролись в основном против растущей гегемонии либеральной интеллигенции западной ориентации, партийно-консервативные и им­перские националисты усматривали в реформах Горбачева опасность для державной монополии партии и сплоченности Советского Союза. При этом в программе блока содержались позиции в поддержку Советского Союза, изоляции РСФСР, частично даже русской империи, т. е. проти­воречивые интегративные и диссоциативные представления об общем государстве. Так, блок выступил за государственный суверенитет Совет­ской России в составе СССР. В конце программы поднимался вопрос о перенесении административ­ного центра СССР в другое место «в целях полного государственного самоопределения Советской России» и создании современной народной армии «для сохранения независимости и мощи Советской России».

Противоречие между максимальным укреплением самостоятельности РСФСР и приверженностью СССР заключалось в том, что для консер­вативных националистов имели приоритетное значение специфические проблемы России, а для имперских националистов и консервативных коммунистов общесоветское государство и его центральные инсти­туты (партия, армия).

Блок потерпел поражение на выборах 1990 года. Ведущие фигуры консервативного литературного истеблишмента проиграли на втором туре голосования. Причины этого поражения заключались прежде всего в том, что блок не выработал ясной позиции по вопросу о дальнейшей политической гегемонии КПСС и в оценке Сталина и выступил против глубоких экономических реформ. Напротив, реформаторская группа «Демократическая Россия» во главе с Борисом Ельциным (1931-2007). перенявшая от консервативных националистов лозунг государственного суверенитета для РСФСР, получила более 30 % мест в новом Съезде на­родных депутатов РСФСР.

В РСФСР стал доминировать ориентированный на реформы национализм с либерально-демократической программой, ко­торый стремился сделать РСФСР самостоятельной политической силой в составе реформированного Союза.

Ввиду отсутствия в РСФСР массового движения с этнонациональной программой два аспекта заслуживают особенного внимания. Во-первых, это историческая роль русских как доминирующе­го народа в многонациональной империи, противодействующая этничес­кому партикуляризму, с другой стороны — отсутствие опыта репрессий со стороны какого-нибудь другого народа. Оба эти фактора способство­вали тому, что даже после распада СССР русский этнонационализм не стал доминирующей формой национализма в РФ.

В царский и советский периоды расширение и укрепление много­национальной империи всегда имели приоритет перед образованием рус­ской нации. Прочность многонационального государства не допускала чрезмерного подчеркивания этнической идентичности русских, посколь­ку это могло бы усилить национализм прочих наций. Поэтому «нацио­нальное сознание» русских — как и у других доминирующих наций в многонациональных государствах — было направлено в первую очередь на (имперское) многонациональное государство. Так, в начале 1980-х го­дов 80 % грузин и узбеков назвали своей родиной собственные республи­ки, а русских — Советский Союз, а не «свою» республику — РСФСР. Преобладание русского в СССР способствовало ас­симиляции членов других этносов, что благоприятствовало восприятию русского народа не как сообщества по происхождению, а как по тенден­ции общегосударственного и открытого языкового и культурного сообщества. Исходя из этих причин, в конце 1980-х годов вряд ли смог про­изойти резкий скачок от традиционно связанной с многонациональным государством идентичности к эксклюзивной русской этнонациональной идентичности.

Второй важный фактор проявляется в опыте, накопленном русскими в своем государстве. Если не считать нападения Германии на Советский Союз в 1941 году, историческая коллективная память русских была сво­бодна от печального опыта несправедливого обращения, насилия или даже геноцида со стороны другой нации. Более того, вопреки или даже в силу своего статуса государствообразующего народа русские стали од­ной из главных жертв советской системы господства, особенно в период насильственной коллективизации и сталинского террора. Разоблачения и дискуссии в конце 1980-х годов касательно этих совершенных «собствен­ным» государством массовых убийств не стали основой для мобилизации в этнонациональном направлении, а способствовали возникновению ли­берального движения оппозиции и эмансипации, направленного против советско-коммунистической авторитарной системы господства. В мыш­лении консервативных националистов, как у Солженицына, центральное место занимал опыт всеобщего насилия советского государства против русских и нерусских в противоположность этноцентристской интерпре­тации политических и общественных проблем.

Господствующее в специальной западной литературе мнение исходит из того, что для имперских и консервативных националистов сохранение единства СССР было «принципиальной, даже маниакальной задачей». В действительности же все было гораздо сложнее. С одной стороны, в политических организациях, основанных в 1989 году русскими национа­листами и консервативными представителями партии, можно проследить стремление к государственному суверенитету РСФСР (в рамках СССР) и частично даже к ее независимости. С другой стороны, предпринимались попытки сохранить общее государство, обращаясь к концепции «тысяче­летней державы» или же (исторического) «государства Российского».

Однако сила национальных движений в прибалтийских и южнокав­казских республиках и в Молдове, открытая дискуссия в РСФСР о цене советской коммунистической системы для России, а также слабые ус­пехи мобилизации консервативных и имперских националистов приве­ли к тому, что весной 1990 года даже именитые сторонники имперского державного государства склонились в сторону отказа от империи. При­мером служит журналист и писатель Александр Проханов (род. 1938), прославлявший в 1980-е годы в своих документальных романах усиление военного и политического влияния СССР во всем мире, в частности на примере Афганистана, что принесло ему прозвище «соловей генераль­ного штаба». Этот публицист, которого западные специалисты считают неутомимым борцом за сохранение СССР, весной 1990 года назвал выход России из СССР «освобождением от честолюбивых республик». Их мож­но было удержать только посредством военной силы или субсидий, что противоречило общественному мнению и экономическим интересам Рос­сии. Проханов считал, что у России есть необходимые предпосылки для развития государства и статуса державы, если она сумеет вновь обрести «границы собственного этноса», т. е. сохранить «триединство славян», «братство» русских, украинцев и белорусов. Он подчеркивал, что «новая Россия» в случае выхода из СССР приложит все силы для обеспечения за­щиты экономических и моральных интересов «его соотечественников», т. е. русского населения в республиках — будущих соседних государ­ствах.

Наметившийся распад СССР по границам союзных республик, а так­же сдвиги в общественно-политической структуре власти по результатам выборов весной 1990 года шли вразрез с фундаментальными идеологи­ческими приоритетами и интересами целого ряда политических акторов, начавших сближение осенью 1990 года. Наряду с ведущими представи­телями Союза писателей РСФСР в эту группу входили также консерва­тивное крыло КПСС, которое в июне 1990 года образовало Коммунисти­ческую партию РСФСР под руководством Игоря Полозкова и Геннадия Зюганова, поддерживаемый КГБ «Центристский блок» (В. Жириновский и др.) и депутатская группа «Союз» Съезда народных депутатов СССР.

Группа «Союз» поддерживала интересы растущего числа депутатов Съезда народных депутатов СССР, чье существование зависело от сохра­нения общего государства. Лидеры этой группы были выходцами из не­русских союзных республик, как Ю.Блохин, Е. Коган, Алкснис из Молдавии, Эстонии и Латвии. В организациях Интерфронта объединились в основном те, кто был против стремления этих республик к независимости: русские или русскоязычные функционеры коммунис­тического партийного аппарата и КГБ, отставные офицеры и директора крупных подчиненных союзному центру промышленных предприятий и часть их сотрудников. Толчком для этой мобилизации послужило объяв­ление соответствующих титульных языков государственными или офици­альными языками. В этой связи группа «Союз» напомнила об «интересах более чем 70 млн. русскоязычных за пределами РСФСР» и выступила за приоритет конституционных прав независимо от национальной принад­лежности, места и продолжительности проживания. В начале декабря 1990 года на своем учредительном съезде в Москве депутатская группа объявила о своем намерении защищать целостность СССР от «грозящей ему внутренней опасности». На втором съезде в апреле 1992 года группа «Союз» потребовала, чтобы Съезд народных депутатов ввел чрезвычай­ное положение на шесть месяцев и передал свои полномочия Комитету национального спасения, а также запретить политические партии (вклю­чая КПСС) и ввести централизованный контроль над средствами массо­вой информации. Надежды на спасение государства возлагались тогда на армию и Русскую православную церковь.

Значительно отличались от этой имперски-авторитарной позиции воззрения А.Солженицына, который в 1990 году еще находился в ссылке в США. Его манифест «Как нам обустроить Россию?» вышел миллионным тиражом. Писатель выразил убеждение, что 11 неславянских республик «необ­ратимо» отделятся. Исходя из исторических и культурных причин Солже­ницын высказался за сохранение единства русских, украинцев и белору­сов в государственном образовании под названием «Русь» с включением части Казахстана с русским населением. Возможное отделение Украины он назвал «ужасным», поскольку миллионы людей и семей были бы отор­ваны друг от друга. И все же бывший советский диссидент однозначно выступал против насилия в том случае, «если украинский народ на самом деле хочет отделиться». Для этого он считал необходимыми проведение как общеукраинского референдума, так и референдумов в отдельных ре­гионах и областях, а также защиту меньшинств. Таким образом, Солже­ницын уже в 1990 году, в отличие от имперских националистов, был готов согласиться на «малорусское» решение: Россия в границах РСФСР.

Многие факторы можно считать причиной слабости русского этнонационализма в процессе распада Советского Союза. Проблема консер­вативного национализма состояла в том, что он был направлен против Запада и ориентирован на прошлое, а потому не мог решить проблемы модернизации России. Имперские националисты столкнулись с пробле­мой делегитимации общего государства в результате разоблачений совет­ской политики насилия в сфере политики национальностей. Открытый русский (имперский) национализм также не подходил для интеграции многонационального государства. Поскольку в России было распростра­нено убеждение, что именно РСФСР и тем самым подавляющее большинство русских несло основные расходы по скреплению многонаци­онального государства, прежде всего в форме дешевых поставок энер­гии и сырья, едва ли возможно было мобилизовать кого-либо на насиль­ственное сохранение этого государства.

4.3.            Фаза независимости, экономической и политической трансфор­мации

Независимость РСФСР и 14 других союзных республик привела к из­менению политических рамочных условий русского этнонационализма по многим аспектам. Исчезновение союзного центра как объединяющего противника привело к тому, что отныне на передний план выступили про­тиворечия интересов как между союзными республиками, так и внутри них.

В межгосударственном отношении возникло множество факторов, повлиявших на рост русского этнонационализма:

Ø ставшая в начале декаб­ря 1991 года реальностью государственная независимость Украи­ны;

Ø законодательство о гражданстве в Эстонии и Латвии, исключающее из гражданства в первую очередь русских;

Ø высокий уровень титульного национализма в новых независимых государствах;

Ø растущая миграция главным образом русского населения в Россию, прежде всего из Сред­ней Азии.

Внутри России вопросы внутренней реорганизации, а именно экономические реформы и распределение власти между политическими институтами, после августовского путча стали центральными полити­ческими темами. Конфликты, возникшие на основе этих проблем, вскоре привели к расколу коалиции победителей августа 1991 года. В условиях экономического кризиса, с одной стороны, и обострения политической конкуренции внутри России, с другой стороны, с 1992 года этнонационализм приобрел две центральные функции: функцию эрзац-интеграции для затронутых негативными последствиями перемен групп населения и функцию мобилизации населения в борьбе за политическую власть. Параллельно этому уменьшалось значение культурной интеллигенции, в особенности писателей, которые в доперестроечное время и в фазе либерализации были главными производителями этнонационалыюй мыс­ли. Этнонационализм стал преимущественно делом ориентированных на власть политиков.

Эрзац-интеграция.

Западные теории обществоведения объясняют этнонационализм, возникший в силу экономического положения его носителей, частично как защитную реакцию на кризисы и процессы глубинных изменений. Во время экономических и социальных переломов, сопровождающихся утратой привычных ценностей и поведенческих стереотипов, чувством бессилия и неуверенности в действиях, идентификация с обществом в виде солидарности «нации» дает ощущение принадлежности к группе. Эта охватывающая все слои общность культуры, истории или происхож­дения особенно подчеркивается политиками в периоды кризисов и пе­реломов. Вера в особенность или превосходство собственной культуры служит подспорьем в преодолении опыта потерь и нехватки экономичес­ких возможностей. Во многих посткоммунистических государствах эта интеграционная и компенсационная функция национализма пользуется особенным спросом, так как, за исключением семьи и структур трудовых коллективов, практически не существует общественных институтов (пар­тии, профсоюзы, церкви, объединения), которые дают ощущение принад­лежности к большой группе.

Соглашаясь с этим тезисом, исследователи общественного мнения в России интерпретируют русский этнонационализм как «консервативно-адаптивную реакцию на распад институциональных структур советского общества», как «идеологическую тень реформ». Типичным для такого национализма они считают негативное отношение к господствующей политике и к конкретным социальным изменениям, как это особенно распространено среди избирателей Либерально-демократической пар­тии России и Коммунистической партии Российской Федерации. Даже если исследователи полагали, что круг избирателей Жи­риновского характеризуется в меньшей степени социальными и демогра­фическими параметрами, а, скорее, их настроением, цифры однозначно показали, что здесь особенно доминировали лица с относительно низки­ми доходами и невысоким уровнем образования, главным образом рабо­чие и жители села. На президентских выборах в июне 1996 года за Жириновского проголосовало сравнительно много рабочих, безработных, военных и работников правоохранительных органов, а также мужчин до 40 лет со средним или ниже образованием, в основном проживающих в деревнях или небольших городах. Электорат КПРФ составили в основ­ном пенсионеры, простые служащие и рабочие, проживающие в деревнях и небольших городах люди с образованием ниже среднего и уровнем до­ходов от низкого до среднего.

Таким образом, в электорате ЛДПР и КПРФ преобладали люди, наибо­лее сильно затронутые последствиями перемен 1990-х годов, т. е. инфля­цией, частичным обнищанием, ростом безработицы и общей неуверен­ности в будущем. Речь здесь идет преимущественно о людях, занятых в государственном секторе (промышленных рабочих, служащих и работни­ках аппарата власти), пенсионерах, а также о сельском населении. Если на селе, в рабочих поселках, в малых и средних городах уровень жизни и социальная мобильность слабы, а кризис ощущался особенно остро, то социализированные в советской системе пенсионеры не только пережи­вали кризис идентичности в результате ее краха, но и стали, наряду с государственными служа­щими, главными жертвами неплатежеспособности слабого государства. Рабочие, занятые в тяжелой и оборонной промышленности, ощущали свою зависимость от государства, которое, в свою очередь, считало не­обходимым сократить военно-промышленный комплекс до соответс­твующих модернизации размеров. Хотя членов перечисленных групп нельзя изначально назвать этнонационалистами, существует связь меж­ду социальным положением и готовностью поддерживать политические силы, в риторике, программах или политической практике которых со­держатся этнонациональные элементы. Политические акторы и без того склонны мобилизовать свои силы во имя этнонациональных интересов и популистских рецептов, если общая экономическая и социальная ситуа­ция развивается проблематично. Здесь многое зависит от способности внутригосударственных и международных институтов сгладить самые опасные перекосы социальной политики.

Мобилизация избирателей

Если интегративная функция этнонационализма связана с потребнос­тями широкого населения, на которые реагируют элиты, то мобилизую­щую функцию следует рассматривать в связи с интересами акторов из элиты, на которые восприимчиво реагируют широкие слои населения. Как и во всех других посткоммунистических переходных обществах, в России также происходит перераспределение политической и экономи­ческой власти между различными группами элит. Однако политическое руководство образуется в результате выборов, что ставит эти группы элит перед необходимостью мобилизовать как можно более широкие слои населения. На фоне трудностей трансформации обращения к эко­номическим интересам становится недостаточно, чтобы заинтересовать значительную часть избирателей. По этой причине политики стремятся изобразить себя лучшими защитниками более или менее явно этнически ориентированных «национальных» интересов.

Примерами подобной инструментализации этнонационализма служат такие политики, как бывший вице-президент Александр Руцкой и бывший мэр Москвы Юрий Лужков. Они использовали национальные темы для со­здания имиджа защитников «национальных» интересов, т. е. этнически ориентированного политического сообщества, и расширения их электора­та за счет политических конкурентов.

Одной из этнонационалистических тем, к которым обратились эти по­литики в целях мобилизации, является вопрос принадлежности располо­женного в Крыму (на территории Украины) портового города Севастопо­ля, положение русских в «ближнем зарубежье», а также позиция России как великой державы. Севастополь с конца XVIII века назывался городом воинской славы, это место исторических сражений (Крымская война, Вторая миро­вая война), в настоящее время военно-морская база; для многих русских он символизирует державную мощь страны. Однако в 1954 году в честь 300-летней годовщины присоединения Украины к России Крымская об­ласть была передана в ведомство Украинской ССР. В 1992 и 1993 годах Верховный Совет России много раз пытался оспорить правомочность этой передачи. Вице-президент Руцкой в январе 1992 года высказался по поводу Крыма в газетной статье с обращением к руководителям новых независимых государств, что никто не отдаст им «ни клочка святой рус­ской земли». Он сам называл себя «русским офицером», который верит в свое отечество — «Русь». В начале апреля 1992 года он посетил Се­вастополь в качестве руководителя делегации Верховного Совета РФ, он признал за Украиной право на часть советского Черноморского флота, од­нако выдвинул имплицитно претензию на Севастополь и Крым в целом. Лужков, в свою очередь, инициировал в начале декабря 1996 года слуша­ние в Совете Федерации РФ касательно «города военно-морской славы». «Право России на город Севастополь» он обосновал тем, что население Севастополя на 70 % состояло из русских, которые всегда считали себя гражданами России. Верхняя палата парламента утвердила заявление, подкрепившее претензии России на Севастополь. Наряду с нескольки­ми спонтанными короткими визитами в портовый город Лужков проявил себя на рубеже 1998/99 годов организацией в Совете Федерации сопро­тивления ратификации договора о дружбе с Украиной. Однако под мас­сивным давлением министра иностранных дел и главы правительства большинство его коллег-сенаторов проголосовало за договор.

Для мобилизаторов характерна также тема русских за рубежом РФ. В начале апреля 1992 года вице-президент Руцкой высказывался за независимость Приднестровской рес­публики, а Луж­ков также выступал защитником прав и интересов русских в «ближнем зарубежье», главным образом, в Прибалтике.

Наконец, оба политика подчеркивали позицию России как великой дер­жавы. В январе 1992 года вице-президент Руцкой заявил, что историчес­кое сознание россиян никому не позволит «механически уравнять грани­цы России с границами Российской Федерации и отказаться от того, что создало славные страницы российской истории». Лужков в конце апреля 1997 года в рамках дискуссии о союзе между РФ и Беларусью поддержал создание «единого славянского государства», что можно было понять как жест в сторону Украины.

Правящая элита также пользуется этнонационализмом. Так, выступ­ления Ельцина и Козырева в защиту прав русских в «ближнем зарубежье» в первой половине 1990-х годов также были нацелены на ослабление дав­ления сил националистической оппозиции в этом вопросе, на легитима­цию собственной политики и, таким образом, на стабилизацию собствен­ной властной позиции. Однако в межгосударственных отношениях не произошло политиза­ции этого вопроса в сторону обострения конфликта и готовности к наси­лию, поскольку исполнительная власть гораздо более ограничена в своих действиях на международном уровне, чем акторы от оппозиции. Конечно же, такие ограничения на внутригосударственном уровне действуют в го­раздо меньшей степени.

В 1990-е годы происходило широкое обсуждение государственного устройства страны. Самые радикальные предложения по поводу государственного уст­ройства сделал Жириновский. Он высказался за упразднение республик в рамках РФ и за переход к территориальному делению на губернии. ЛДПР выступила за то, чтобы назвать государство «Россией» и сделать русский язык единственным и общим государственным языком на всей территории. В чеченском вопросе в 1994-1995 годах он был против переговоров и поддерживал неограни­ченное применение насилия.

Зюганов и КПРФ выступили гораздо сдержаннее по этой теме. В отношении российского патриотизма и права народов на самоопре­деление председатель КПРФ указывал в первую очередь на ответствен­ность народов РФ за государственное единство России. Однако при этом он выступал за «равноправие наций и народностей» и подчеркивал, что принципом строительства «многонационального российского государ­ства» может служить только конституциональный федерализм. Он не выдвигал требования об отмене республик в составе РФ. Во время чеченской войны КПРФ, как и другие партии, была против предоставления республике независимости, но выступала за ненасильственное решение проблемы.

Ведущие политики большинства партий, в особенности Зюганов и председатель партии либерального толка «Яблоко» Григо­рий Явлинский, отклонили радикальное предложение Жириновского од­ним махом упразднить институционализацию этнокультурных различий в форме республик. И все же и в той, и в другой партии звучали голоса в поддержку в долгосрочной перспективе - после преодоления кризиса и в сочетании с усилением национально-культурной автономии — пе­рехода к чисто административно-территориальному делению. При этом определенную роль играло недостаточное представительство русских в некоторых республиках (Башкортостан, Саха (Якутия) и др.) из-за стату­са автономной республики. С другой стороны, за этим стояло опасение, что национально-территориальный принцип может представлять собой опасность для государственной целостности РФ.

Официальная политика выступала за сохранение существующего го­сударственного устройства. В разработанной Ельциным в июне 1996 года «Концепции государственной национальной политики РФ» комбинация территориального и национального принципа особенно выделяется как конститутивный элемент российского федерализма. Хотя в «Концеп­ции» русские названы государствообразующим народом РФ, культурно-региональные особенности признаны легитимными и конструктивными составляющими частями российской государственной нации.

4.4.            Выводы и перспективы.

В процессе распада Советского Союза консервативные и имперские националисты объединились с консервативным крылом КПСС в оборонный альянс, нашедший в итоге опору в верхушке аппарата власти СССР. Этот лагерь оказался не в состоянии мобилизовать значительные части городского населения России для (насильственного) сохранения советского централизованного государства и отсрочки перехода к новой экономической системе. Причины этого состояли в следующем: во-пер­вых, разоблачения преступлений сталинской эпохи (в том числе в сфере политики национальностей), а также дискуссия о стоимости советской империи для России, во-вторых, неспособность частично направленной в прошлое программы этого лагеря дать ответ на проблемы модерни­зации России.

Изменение рамочных условий в виде государственной независимос­ти и социальных и экономических преобразований привело к усилению функций этнонационализма после 1992 года, а именно как средства эр­зац-интеграции затронутых негативными последствиями трансформации групп населения, а также мобилизации избирателей в борьбе за полити­ческую власть. На внутригосударственном уровне наряду с чреватыми кризисами экономическими и социальными переменами, а также борь­бой за политическую власть лишь усиление этнонационализма титуль­ных наций в республиках - Татарстане, Башкортостане, Саха (Якутия), Чечне - способствовало росту русского этнонационализма.

На межгосударственном уровне, во-первых, русский этнонационализм является результатом единственного в истории государственного деления русских, миллионы которых проживают теперь вне нового российского государства — в политически-территориальных единицах, в которых в различном масштабе происходит культурная гомогенизация. Во-вторых, для русского национализма исключительную важность представляет «ук­раинский вопрос», так как большинство русских националистов причис­ляет украинцев и белорусов к русской нации. В этой связи важную роль играет размах украинизации на востоке и юге Украины, где силен русский компонент, а также ее ориентация в плане внешней политики и политики безопасности.

Наконец, русский национализм связан также с событиями на международном уровне. Так, в случае дальнейшего ослабления между­народного статуса России вероятно усиление изоляционистски-агрессивных и этнонациональных настроений. Против развития в радикально-националистичес­ком направлении выступают многонациональная традиционная линия, все еще противодействующая этническому партикуляризму, отсутствие опыта репрессий со стороны соседнего народа, а также международное участие России. Однако в будущем также возможно возникновение огра­ниченных по времени и содержанию стратегий насильственной полити­зации этнокультурных различий. Так, в канун выборов 1999-2000 годов античеченские и антикавказские настроения стали средством защиты правящей элиты в мобилизующих условиях войны от нападок оппозици­онных сил. Эта стратегия сработала, даже несмотря на опыт первой че­ченской войны и коллективную память о (сталинистской) государствен­ной власти, уничтожавшей собственных граждан. В будущем правящая элита также несвободна от искушения с помощью «национальных тем» отвлечь от политических неуспехов и коррупции, формировать имидж руководящей силы, нейтрализовать и делегитимировать оппозицию, объединить политически и социально расколотое общество и таким об­разом сохранить собственные властные позиции. Действующая в России дефектная демократия, для которой характерны слабая институционализация и, как следствие, фундаментальный дефицит легитимации, а также слабость сдерживающих и уравновешивающих сил, предоставляет для этого достаточно возможностей и стимулов. Тем са­мым с высокой долей вероятности русский национализм как «обратная сторона» дорогостоящих кри­зисов и процессов модернизации и ориентации на Запад в России, а также как ресурс получения и удержания власти останется важной составной частью дальнейшего развития России.

Литература

Абдулатипов Р.Г. Этнополитология. СПб.: Питер, 2004. С. 15-36.

Ачкасов В.А. Этнополитология: Учебник. СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2005. С.107-118, 297-336.

Прайслер Ф. Усиление функций русского этнонационализма. 1990-е годы // Национализм в поздне- и посткоммунистической Европе: в 3 т. / [под общ. ред. Э.Яна]. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2010. Т.2. Национализм в национальных государствах. 2010. С. 40-59, 63-65, 69-71.

Симон Г. Российский национализм русских и нерусских // Национализм в поздне- и посткоммунистической Европе: в 3 т. / [под общ. ред. Э.Яна]. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2010. Т.2. Национализм в национальных государствах. 2010. С.12-26.

Тишков В.А. Этнология и политика. Научная публицистика. М.: Наука, 2001. С.147-159.

 

[1] Патримониальный – наследственный, родовой.

[2] Авторитетный словарь В. Даля не содержит даже заглавной строчки «российский». В статье «русский» Даль высказывает предположение, что слова «российский» и «росси­яне» являются польскими словообразованиями и были заимствованы в русский язык из Польши: Толковый словарь... 1907. С. 1745.

 

К оглавлению курса

На первую страницу