© Н.А.Баранов

Тема 17. Современная геополитика США и трансатлантические связи

1. Трансатлантический геополитический союз: новые правила игры

Трансатлантический геополитический союз объединен­ной Европы и США является основой западной цивилизационной геополитической стратегии: по большинству вопросов мировой политики США и ЕС выступают с еди­ных позиций, при этом лидерство США очевидно. Однако трансатлантические разногласия между американцами и ев­ропейцами становятся в последние годы весьма ощутимы­ми. Европа становится все более сильным геополитическим актором, и в трансатлантическом союзе европейские поли­тики стремятся играть все более самостоятельную роль.

Процесс европейской интеграции идет медленно и про­тиворечиво, но уже сейчас очевидно, какие беспрецедент­ные возможности он открывает для европейцев в сфере экономики, политики и обороны. Создание Европейского Союза и введение единой европейской валюты позволили во многом сблизить основные показатели экономического и военного развития европейских стран и США. В начале нового века совокупная экономическая мощь Западной Ев­ропы фактически сравнялась с американскими показате­лями: 19,8% мирового ВВП против 21% у США. По уров­ню населения Европа превосходит США на 40%, доля ЕС в мировом экспорте (37%) непрерывно растет и уже сейчас значительно превосходит долю США (16,5%). ЕС и США совместно производят почти 60% мировой промышленной продукции, их ежедневный внутренний товарооборот со­ставляет 2 млрд. долл. США, при этом оборот трансатлан­тической торговли составляет примерно 370 млрд. долл. в год.

Растущая мощь объединенной Европы рождает немало разногласий в современных евроатлантических отношени­ях. Прежде всего, западные эксперты отмечают, что США и Европейский Союз имеют серьезные экономические про­тиворечия: евро отвлекает значительные финансовые пото­ки с американского рынка, осложняет дефицит американ­ского бюджета, становится мощным конкурентом доллара в международных расчетах, ослабляет Америку в ее стрем­лении диктовать фиксированные цены на нефть и другие сырьевые материалы. Нынешняя зона единой европейской валюты — самая обширная в мире зона богатых стран-потребителей дорогих товаров мирового рынка. Заключив соглашения об ассоциации с 80 странами, Европейский Союз осуществляет непрерывную торговую экспансию: принимая во внимание значительные размеры зоны евро, многие компании в Латинской Америке, Азии, Восточной Европе и Северной Африке стремятся снизить долю опера­ций в долларах, расширяя сеть контрактов в евро. Указан­ные тенденции свидетельствуют о закате «эры доллара» как единственной мировой валюты.

Вместе с тем многие аналитики склонны рассматривать экономические разногласия между США и ЕС как проти­воречия эффективных рыночных экономик, во многом сти­мулирующие экономический рост стран Запада. По мне­нию экспертов, эти противоречия содействуют устранению структурных проблем, развитию самых перспективных секторов экономики обеих стран (информационные и воен­ные технологии, авиа- и автомобилестроение и т.п.). Даже в сельском хозяйстве, представляющем собой неэффективную, субсидируемую отрасль европейской экономики, споры между США и ЕС происходят, например, в связи с необходимостью соответствующей маркировки так на­зываемых генетически измененных продуктов — проблемы чрезвычайно важной, но не угрожающей прочности ком­плекса американо-западноевропейских экономических от­ношений.

Помимо экономических споров можно отметить и опре­деленные военно-политические разногласия. В последние годы в американском конгрессе сложилось антиевропей­ское лобби. Мотив один: контроль над европейской полити­кой слишком дорого обходится американским налогопла­тельщикам. Например, во время военных операций в Ираке и Косово объем ударов США и западноевропейских стран НАТО находился в соотношении девять к одному. Амери­канские войска в Европе обходятся Соединенным Шта­там на 2 млрд. долл. дороже, чем если бы они размещались в США. Американские военные эксперты подчеркивают, что США расходуют на оборону 4% своего ВВП, в то время как Франция и Британия по 3,1%, ФРГ — 1,7%. Европей­ские члены НАТО расходуют на военные нужды лишь 60% суммы американского военного бюджета.

Заметим также, что американцев все больше раздража­ет растущий европейский «антиамериканизм». Амери­канский вице-президент Джо Байден подчеркивает: «Мы видим преднамеренно селективный подбор фактов, касающихся жизни в США, и американских действий, подающих США в наиболее невыгодном свете». Американские социологи отмечают, что 68% опрошенных французов выразили свою обеспокоенность относительно сверхдержавного статуса США и только 30% признали, что за Атлантическим океа­ном есть хотя бы нечто, достойное восхищения. Не вырази­ли чувства солидарности или чувства близости с американ­цами 63% респондентов.

Одновременно в США растет страх перед превраще­нием Европы в подлинного глобального соперника. Ва­шингтон не желает видеть Западную Европу (равно как и Японию) сильной настолько, чтобы дать ей возможность бросить вызов американскому лидерству. Именно поэтому Соединенные Штаты стремятся сохранить свое геополити­ческое превосходство перед Западной Европой.

Наконец, важно отметить ряд евроатлантических разно­гласий в сфере решения международных проблем:

   при возникновении международных конфликтов и проблем европейцы предпочитают действовать через международные организации, США -односторонне;

   европейцы оценивают международные коллизии с ре­гиональной точки зрения, США - с глобальной;

   при урегулировании конфликтов европейцы предпо­читают использовать политические и экономические воз­можности, США не исключают для себя военного решения проблем.

Однако все эти разногласия евроатлантического пар­тнерства в настоящее время отходят на задний план в свете новых тенденций в мировой политике. По данным докла­да британского Международного института стратегиче­ских исследований (МИСИ; англ. International Institute for Strategic Studies), опубликованного в 2009 г., доля Америки в «глобальной власти» сокращается, однако аме­риканское лидерство может быть по-прежнему эффектив­ным, если будет подкреплено опорой на союзников, прежде всего — на ЕС. При этом президенту Обаме лондонские эксперты рекомендуют вести такую искусную дипломатию, которая бы сократила количество вызовов Америке со сто­роны остального мира, поскольку США сегодня уже не мо­гут служить моделью для подражания хотя бы потому, что принятая ими за основу идея частного капитализма утра­чивает свою привлекательность в условиях современного экономического кризиса.

Таким образом, западные эксперты советуют американ­цам больше прислушиваться к мнению союзников, не акцен­тируя внимания на разногласиях. Именно поэтому в транс­атлантических отношениях между США и Европой сегодня возникли благоприятные тенденции, и формирование со­трудничества стало общим стратегическим стремлением сторон. Саммит ЕС - США в Праге (2009) символизировал новый уровень европейско-американских отношений, под­черкнув общность подходов США и ЕС в области безопас­ности, энергетики и борьбы с изменениями климата. В частности, Европа и США в настоящее время имеют единые подходы к вопросу о развитии Тегераном своей ядерной программы и в отношении КНДР. Помимо этого, западных партнеров объединяет общее стремление справиться с ми­ровым финансовым экономическим кризисом.

2. Американский «зонтик» над европейской интеграцией

Несмотря на сближение позиций по целому ряду вопро­сов и попытки представить современный трансатлантиче­ский диалог как равноправное партнерство, по-прежнему можно констатировать, что американцы прилагают реаль­ные усилия, для того чтобы держать под контролем процесс европейской интеграции. Прежде всего, США осуществля­ют стратегический контроль над европейским простран­ством посредством НАТО и военного присутствия в Ев­ропе. С помощью Североатлантического альянса, в котором США играют роль осевой державы, они пытаются предот­вратить дрейф Западной Европы к национальному само­утверждению и отходу от нынешнего уровня экономическо­го и политического сотрудничества. При этом США умело используют европейские разногласия: опасения Франции по поводу германского преобладания; страхи Германии по поводу восстановления сил России; ревность Британии о возможности консолидации континента без ее участия; со­мнения Европейского Сообщества в возможностях решить вопрос с взрывоопасными Балканами своими силами.

1.                  Особенно часто американцами разыгрывается «немец­кая карта». Призрак возвышения Германии до имперских высот бродит по Европе и наводит ужас на европейцев, не забывших еще кошмары Второй мировой войны. Этот призрак — козырь в руках американцев, которые исполь­зуют его в качестве залога принятия американских войск в центре Европы. Очевидно, что политика разжигания сепаратизма внутри ЕС имеет стратегический характер: лишенный сплоченности Европейский Союз не сможет противостоять Америке ни по экономическим, ни по поли­тическим вопросам.

2.                  Вторым стратегическим инструментом контроля над европейской интеграцией выступают американские транс­национальные корпорации (ТНК). Они расширяют свои филиалы в европейских центрах, укрепляя американские экономические позиции в западноевропейском регионе. ТНК проводят политику активного инвестирования в Ев­ропе, привлекают сюда товары высоких технологий.

В США существует немало сторонников проведения активной европейской политики. Один из них — Збигнев Бжезинский, который считает, что Европа является «естественным союзником Америки», ее «глобальным партнером». По его мнению, Западную Европу вполне воз­можно привлечь к «управлению миром», поскольку Соединенные Штаты недостаточно сильны, чтобы доминировать в мировом геополитическом пространстве, полагаясь лишь на собственные силы. Демагогия о «гло­бальном партнерстве» с Европой необходима, чтобы сохранить ЕС как важнейший геополитический плацдарм США в Евразии. Бжезинский заявляет об этом прямо: «Главная геостратегическая цель Америки в Европе... путем более искреннего трансатлантического партнерства укреплять американский плацдарм на Евразийском континенте с тем, чтобы растущая Европа могла стать еще более реальным трамплином для продвижения в Евразию международного демократического порядка и сотрудничества».

Очевидно, что без тесных трансатлантических связей главенство Аме­рики в Европе сразу исчезнет. Контроль США над Атлантическим океаном и возможности распространять влияние и силу вглубь Евразии могут быть значительно ограничены.

3.                  Для обеспечения атлантического контроля над процесса­ми европейской интеграции используются и новейшие ин­формационные геополитические технологии. Прежде всего, американские стратеги стремятся сформировать «проаме­риканское» мышление европейцев с помощью заполнения всех каналов средств массовой информации явной и скры­той пропагандой американского образа жизни и ценностей либеральной демократии. Известно, что 85% информации, которая циркулирует в европейских СМИ,— американско­го происхождения. Среди информационных геополитиче­ских технологий следует отметить также умелое исполь­зование американцами идеи «борьбы с международным терроризмом» для поддержания определенной напряжен­ности на европейском пространстве. Это косвенно иниции­рует милитаризацию европейской экономики и включение ЕС в гонку вооружений. Дестабилизация европейского пространства осуществляется также через систему «управ­ляемых» локальных кризисов и «гуманитарных катастроф» в тех или иных европейских странах.

Возникает вопрос: почему Европа играет в эти «ат­лантические игры»? Европейские геополитики в первую очередь стремятся «на американские деньги» избавить­ся от последних «очагов тоталитаризма и коммунизма» на континенте. Идея проста: пусть американцы продол­жают тратиться, и чем больше, тем лучше, так как скорее уйдут. Несомненно, Европа уже не хочет прямого присут­ствия США на континенте, но еще не может обойтись без «старшего брата». Эта двойственная позиция европейских политиков создает широкое поле для американских ма­невров в Старом Свете.

Необходимо подчеркнуть, что государства Восточной Европы в гораздо большей степени, чем «старая Европа», хотят сохранения военного присут­ствия США на континенте. Современный экономический кризис обострил различия в национальных интересах так называемого франко-германского блока и стран Центральной Европы, и если Франция и Германия стремят­ся к сближению с Россией, то страны Центральной и Восточной Европы ищут у США защиты «от России». Это диктует Америке необходимость строить с Европейским Союзом принципиально новые стратегические отношения.

Государства, граничащие с Россией и Украиной, представляют для США особый стратегический интерес. Они рассматривают американское влияние как фактор собственной политической стабилизации и безопасности. Речь идет о вечном «русском вопросе» и возможных геополитических притяза­ниях России, на которые ссылались правящие круги Польши и Чехии, под­держивая стремление США развернуть американский «противоракетный зонтик» на территории своих стран. Бескомпромиссная позиция России по ПРО и стремление не обострять российско-европейские противоречия заставили лидеров ЕС поддержать решение администрации президента США Барака Обамы отказаться от развертывания объектов ПРО в Польше и Чехии, о чем было официально заявлено на саммите Евросоюза в Брюс­селе в 2009 г. При этом канцлер Германии Ангела Меркель подчеркнула, что данный шаг является сигналом сближения Запада и России. «Я рас­сматриваю нынешнее решение США как знак надежды, которое позволит преодолеть нынешние трудности в отношениях с Россией», — заявила Меркель.

Таким образом, сегодня ЕС и США смогли выработать общую позицию по отношению к России, что также свиде­тельствует об упрочении евро-атлантического партнерства.

3. Сценарии развития евро-атлантического партнерства

В целом наметившиеся тенденции в евро-атлантических отношениях позволяют прогнозировать два основных сце­нария развития событий.

Первый сценарий — рост зависимости ЕС от США. Су­ществует реальная тенденция подменить углубление евро­пейской интеграции на ее расширение, что делает процесс евроинтеграции противоречивым и многослойным. Напри­мер, Жак Аттали, полагает, что в ЕС через определенное время будет входить 35—40 государств (включая Украину и Грузию). Такое значительное увеличение численности не может не привести к углублению внутри ЕС уже имею­щихся противоречий и к новым столкновениям. Ситуация обострения противоречивых тенденций очень выгодна для США, которые всегда могут претендовать на роль арбитра при разрешении европейских споров и тем самым держать весь процесс интеграции под атлантическим контролем.

Сегодня достаточно аргументов в пользу осуществле­ния именно этого сценария. При всей скорости, с кото­рой европейские лидеры продвигают технические и орга­низационные аспекты объединения, пока что не удалось превратить ЕС в реально дееспособную политическую единицу. Аппарат Евросоюза, его методы формирова­ния общественного мнения и принятия решений застря­ли на уровне обычной межгосударственной дипломатии. Сами европейцы жестко критикуют нынешний проект ЕС, подчеркивая, что пока создаются чисто бюрократические структуры, призванные заменить их национальные госу­дарства «властью технократии».

Принцип разделения властей в ЕС фактически отменен в пользу власти Брюсселя, тем самым посеяны семена мас­сового недовольства проектом объединения Европы в це­лом. При этом система ЕС страдает тем же недостатком, что и глобальное управление: она дает сбой всякий раз, когда правительства не приходят к взаимному согласию. Никто не в силах заставить все 27 стран действовать одновремен­но. Факты свидетельствуют о том, что ни один проект ев­ропейских реформ, не получивший поддержки транснацио­нальных корпораций, до сих пор не прошел.

Пессимисты даже утверждают, что Европейский союз обречен на про­вал: «Не надо быть оракулом, - пишет Г.Мартин, - чтобы понимать, что принцип комитетов министров в скором времени сделает пробуксо­вывание реформ совершенно нестерпимым. Чем сильнее будет социаль­ная напряженность во Франции, Италии, Австрии, Германии и других государствах-членах, тем больше их правительства будут вынуждены срочно находить национальные решения, тогда как ЕС не предлагает ни­какой перспективы».

Слабость Евросоюза может открыть путь всевозможным популистам национального толка, типа Ле Пена, что спо­собно оказать значительное давление на правящие партии. Удастся ли элите ЕС справиться с «национальным рефлек­сом» — вот вопрос, от которого во многом зависит будущее объединенной Европы и на который пока что трудно дать определенный ответ.

Европейские экономисты обсуждают и такой песси­мистический сценарий: если какая-то европейская страна не выдержит экономической гонки за подъем производи­тельности, ее экономика неизбежно погрузится в кризис. В прошлом национальные банки были способны смягчать подобные удары путем девальвации национальной валю­ты и поддержания экспортных отраслей. С введением евро этого буфера уже нет. Взамен требуются дотации из бога­тых стран в бедствующие регионы. Но если такая помощь является обычной в рамках национальных государств, то на общеевропейском уровне организовать ее будет весь­ма проблематично.

Трудности европейского роста огромны и обращение за помощью к ат­лантическому партнеру является обычной практикой. Все это позволило 3б. Бжезинскому уверенно заявить: «Европа, несмотря на всю свою эконо­мическую мощь, значительную экономическую и финансовую интеграцию, останется де факто военным протекторатом Соединенных Штатов... Европа в обозримом будущем не сможет стать Америкой... Бюрократически про­водимая интеграция не может породить политической воли, необходимой для подлинного единства. Нет ударной силы воображения (несмотря на пе­риодическую риторику относительно Европы, якобы становящейся равной Америке), нет страсти, создающей государство-нацию».

Второй сценарий — ЕС как сильный и самостоятель­ный партнер США. Если европейцам удастся сполна использовать все шансы интеграции, то в результате на гео­политической карте мира возникнет сильная политически объединенная Европа, что будет означать базовое измене­ние в мировом распределении геополитических сил. В Ев­ропе есть немало сторонников такого развития событий.

Например, бывший премьер-министр Бельгии Ги Верхофстадт отмеча­ет: «Если Европа хочет играть сколько-нибудь заметную роль в многопо­лярном мире и пережить "новый век империй", единственная альтернатива для нее — предпринять более решительные и смелые шаги в направлении дальнейшей интеграции. Если рассматривать нынешний финансовый кризис в этом разрезе, то это не катастрофа, а скорее золотая возможность позаботиться о своем будущем. Нашему политическому руководству нужно преодолеть трусость и страх и сделать решительный шаг вперед».

Однако политическая элита объединенной Европы пока не готова к такому резкому геополитическому повороту. Но опытный немецкий лидер Гельмут Коль предупреждает: «Европейское единство — вопрос жизни и смерти; от этого зависит, будет ли в XXI веке мир или война».

4.      Американские концепции статус-кво и современного миропорядка

На протяжении десятилетий после распада СССР мир живет в про­цессе выстраивания основ нового мирового порядка. Смена порядков, как правило, происходит вместе с «болезнью и смертью» основных иг­роков международной арены. К началу XXI века закончилось разруше­ние биполярного миропорядка, хотя нельзя сказать, что все его состав­ляющие прекратили функционировать. Несмотря на снижение регули­руемости мировых процессов, в мировой системе действуют сдерживающие факторы (институциональные и интуитивные), объек­тивно ей присущие (упорядоченная анархия). Не ясно только, насколь­ко сильным у отдельных субъектов международных отношений остает­ся чувство самосохранения и готовность к поддержанию того несовер­шенного статус-кво, который обеспечивал отсутствие большой войны по меньшей мере с начала 60-х годов прошлого века.

После неудачных попыток после 1991 года построить моноцентричный порядок, основанный на добровольном или принудительном при­нятии нового статус-кво не только периферией, но и ведущими миро­выми державами, США в конце 2000-х годов выступили с новым пла­ном. В его основе — идея формирования новых международных структур, базирующихся целиком на приверженности демократии: «Гло­бальный форум свободы», «Глобальный форум экономической свобо­ды», «Форум свободы прав человека». Не ясно, означает ли это попытку создать принципиально новый статус-кво, причем идеологизирован­ный, или речь идет о том, чтобы закрепить нынешнее положение дел.

Сторонники создания новых международных институтов противо­поставляют демократию статус-кво. Очевидно, что интересы демокра­тизации мира они ставят выше статус-кво, по сути дела признавая воз­можность его нарушения ради распространения демократии. «Разница между демократией и статус-кво состоит в том, что при демократии решения принимаются многими, а не небольшой группой. Это не дает гарантии того, что все мы будем согласны со всеми принимаемыми ре­шениями или что они будут правильными. Но эти решения будут леги­тимными. Этого достаточно».

Статус-кво и «упорядоченная анархия» в международных отношениях. В общественных науках термин «статус-кво» определяется как су­ществующее на определенный момент политическое, правовое или иное положение. Это важный атрибут порядка - норм, принципов, догово­ренностей (формальных и неформальных), в соответствии с которыми субъекты международных отношений взаимодействуют друг с другом и решают возникающие проблемы. Без согласованных норм поведения государствам невозможно обуздать собственные амбиции. Анархия, ог­раниченная только интуитивным стремлением к выживанию и разви­тию, чревата кризисами и претензиями игроков на гегемонию.

Категория «статус-кво» принадлежит теории реализма, в которой существуют несколько основополагающих принципов. Во-первых, это утверж­дение о том, что для международной политики характерна анархичность. Во-вторых, тезис о том, что поскольку конфликтность международной системы коренится в ее природе, то ее можно только отчасти сдержать международным правом, институтами и моральными нормами.

Условием мирного сосуществования государств является равновесие сил, а его нарушение ведет к войне. Эволюционное развитие считается возможным, когда государства приспосабливаются к новому распределе­нию силы. Например, через присоединение к стратегическим альянсам.

Постбиполярное развитие показывает, что реализм в большей сте­пени, чем идеализм, позволяет объяснить как неудачи попыток США учредить новый порядок, так и стабильность системы международных отношений в условиях разрушения старого порядка. Выглядит убеди­тельным постулат американского политолога К. Уолтца о том, что анар­хию не следует считать лишь негативным явлением для международной системы. Она имеет ряд преимуществ перед иерархией гегемонистскогo типа. Это самый дешевый способ организации: нет управляющей бюрократии и специальной инфраструктуры. Анархия более безопас­на, так как не создает оснований для единоличного владения рычагами глобального управления. Это гибкий способ организации сообщества, позволяющий государствам по мере необходимости создавать надна­циональные органы координации.

Как справедливо отмечает российский исследователь В.Н.Конышев, пока не найдены критерии, позволяющие точно определить особенности каждой парадигмы. Происходит быстрое развитие новых промежуточных и комбинированных подходов, сочетающих неореализм и неолиберальный институционализм. К примеру, это характерно для внешнеполити­ческих программ республиканской и демократической партий США.

До распада Советского Союза для большинства стран Устав ООН оставался важнейшим документом, а сама ООН — основной междуна­родной организацией, с которой должны были формально считаться все ее члены. Соблюдались и Хельсинкские договоренности о нерушимос­ти послевоенных границ в Европе (1975), договоры по ограничению вооружений. Эффективно действовали неформальные обязательства и договоренности. Можно было говорить о том, что статус-кво не только существовал и был стабилизирующим фактором, но также наряду с дву­мя полюсами выступал логическим звеном в послевоенном порядке.

Договоры эпохи «нового политического мышления» (1986—1991) не разрушали статус-кво, но существенно его видоизменили. Как таковое разрушение международного порядка началось с распадом СССР - после попытки государственного переворота в Москве в августе и рос­сийско-украинско-белорусских Беловежских соглашений в декабре 1991 года. С тех пор правомочность и целесообразность статус-кво от­крыто ставились под сомнение Соединенными Штатами Америки, ли­деры которых приступили к сооружению нового порядка, каким его желали видеть в Вашингтоне.

К началу XXI века определились его основные черты.

Во-первых, фактически его главным гарантом и регулятором оказались США. Аме­риканские администрации руководствовались, прежде всего, американ­скими интересами, с которыми в Вашингтоне отождествляли интересы всего мира. Старые международные институты только «мешали» проведению американской политики.

Во-вторых, в основу нового международного права были положены демократические ценности в их традиционном западном понимании, которое сильно отличается от восприятия идей свободы, демократии порядка в незападных частях мира.

Действия США можно классифицировать как стремление создать жесткую иерархическую структуру в противовес существующей упоря­доченной анархии и более демократическому мироустройству, основанному на коллективном и нормативном управлении международными отношениями (как это утверждает, например, американский историк и политолог Джон Айкенберри).

В новом столетии Соединенные Штаты начали вести себя так, как будто новый порядок уже существовал, несмотря на то, что ряд госу­дарств открыто или исподволь продолжали сопротивляться его установ­лению. Факты и события при этом показывали, что говорить о новом статус-кво было пока преждевременно. С одной стороны, даже США не могли полностью отказаться от старых институтов и норм, с другой — наметились сложности на пути реализации американских планов.

«Вызывающая одноцентричность» нового положения дел в мире, по­пытки Вашингтона поставить под контроль все международные органи­зации, фактическое отрицание суверенитета других государств, практика проведения не санкционированных ООН интервенций за рубежом, а так­же поворот США к неограниченному использованию военной силы за­тормозили процесс распада старого порядка. Более того, эти тенденции стимулировали рост настроений в пользу своего рода неформального фронта «глобального антиамериканского сопротивления», хотя, разуме­ется, официально о таковом речь не шла. Американская политика приве­ла к разбалансировке международных отношений. Проблемы выживания человека, страны, мира в целом оказались на втором плане. Появились опасения, что «упорядоченная анархия» становится все более хаотичной.

5.      Ревизионизм и консерватизм в отношении к миропорядку

О новом международном порядке как альтернативе старому - Ялтинско-Потсдамскому - первым заговорил президент США Дж. Буш-старший (1989-1993). Сменивший его Б.Клинтон (1993-2001) подхва­тил эту мысль, провозгласив стратегию строительства всемирного по­рядка на основе демократических ценностей. Дж. Буш-младший (2001—2009) сгустил в этой идее колорит воинственности, по сути, объя­вив под лозунгом борьбы с терроризмом «войну за победу американс­кой демократии» во всемирном масштабе.

Не отвергая идею нового порядка в принципе, многие развитые стра­ны настороженно относятся к ревизионистскому духу, которым проник­нута внешняя политика США. В этом смысле происходит своего рода возвратный рост интереса к идее статус-кво, которая в известном смыс­ле начинает интеллектуально и политически противостоять американ­скому пониманию порядка.

Большинство влиятельных государств (от стран ЕС и России до Китая и Японии), принимая во внимание позицию Вашингтона, не то­ропятся отказываться от достижений старого порядка, которые полве­ка гарантировали отсутствие мировой войны. Полного слома старого большинство стран мира явно не хочет. А демократический Pax Americana их страшит — прежде всего, оттого, что в управлении таким новым миропорядком многим державам может достаться только сим­волическое место. Сохраняются различия в уровне развития и военном потенциале между США, Германией, Британией, Францией, Россией, Китаем, Индией, Ираном, Пакистаном, Канадой, Японией. Однако они вынуждены оглядываться друг на друга, учитывать взаимные интересы, договариваться.

С явным нежеланием в американской политической науке (а по­зднее и в среде американских политиков) были вынуждены признать повсеместный рост антиамериканских настроений как в богатых и пе­редовых, так и в бедных, отстающих частях мира. Их рост приостано­вился лишь с приходом к власти в США администрации Б. Обамы в 2009 году. В США на фоне тупиковых сценариев войн в Ираке и Афга­нистане стали выходить работы, в которых давался трезвый анализ от­ношений Соединенных Штатов с остальным миром.

Отмечалось, что и после исчезновения «советской угрозы» мир ос­тался по-прежнему расколотым. По мнению одних — на Север и Юг, других — на Запад и Восток, третьих — на богатых и бедных, четвер­тых — на глобализированное ядро и вытолкнутую из глобализации но­вую периферию.

Вследствие раскола, писали американские специалисты М. Аюб и М. Зирлер, не изменилась сущность отношений между ведущими ин­дустриальными странами, которых сплачивала не столько «советская угроза», сколько общность интересов и стремление их защитить. Тот факт, что США стали единственной сверхдержавой, считают политоло­ги, не меняет характера этих отношений, хотя изменил их структуру внутри трансатлантической коалиции.

В число основных угроз XXI века, названных экспертами нью-йоркского Совета по международным отношениям, включены терроризм, авторитаризм, экономическое отставание, деградация окружающей среды, бедность, неграмотность, дискриминация, эпидемии, распространение ОМУ — проблемы, характерные, прежде всего для стран Юга.

Конечно, сдвиги начала XXI века требуют корректировки понятий; «Север—Юг» и «трансатлантическое сообщество», содержание которых изменилось. Север количественно вырос за счет вступления в ЕС и НАТО новой группы европейских стран. Неясной осталась принадлежность отдельных стран Евразии (Россия, Китай, Индия, Пакистан), Латинской Америки (Бразилия), Южной Африки (ЮАР): по одним параметрам они могут быть отнесены к Северу, по другим — к Югу.

Американский политолог Т.Барнетт предлагает деление на «функционирующее ядро» и «неинтегрированную зону раз­лома». В первое он включает традиционные ведущие мировые державы: «группу семи» — «старый концерт». В него входят и другие страны, движущиеся по пути вхождения в «систему глобализаиии». Это — страны Северной Америки и ЕС, Россия, Япония, Китай, Индия, Австралия и Новая Зеландия, Южная Африка, Аргентина, Бра­зилия и Чили. Между этими государствами предполагается наличие отношений «взаимно гарантированной зависимости», которые и пре­вращают их в интегрированное «ядро».

В исследовательской литературе отмечается, что, хотя члены ядра провозглашают преимущества глобализации и интеграции, многие стра­ны «разлома» не готовы ограничить свой суверенитет. Приток инвести­ций из развитых в развивающиеся страны невелик, а потому велик скеп­сис последних.

В политической сфере — аналогичная ситуация. Политологи Евро­союза и США провозгласили окончание эры незыблемости суверени­тета государств, так как эпоха государств-наций, выступавших в каче­стве основных игроков в мировой политике, прошла и на смену им при­шли новые акторы, не нуждающиеся в суверенности в ее традиционном понимании (ТНК, НПО и другие негосударственные/надгосударственные структуры и организации). Американская стратегия демократиза­ции мира также не нуждалась в сохранении и защите национального суверенитета, мешавшего осуществлять «гуманитарные интервенции полувоенного и военного характера», поэтому появилась концепция «суверенитета народа» как альтернативы суверенитету государства. Но суверенитет Соединенных Штатов остается незыблемым. Борются за него и самые мощные страны ЕС. Не удивительно, что на этом фоне слабые страны относятся к идее устаревания суверенитета подозрительно.

В мире во многом продолжает «скрытно существовать» старый порядок. Его главная идея — отстоять фактически преимущественное положение стран Запада, который стремится выступать как коллектив­ный игрок во главе с США. В этот «однополярный концерт», конечно, могут принимать или не принимать новых членов. Но смысл группово­го доминирования Запада от этого не меняется, и в этом отношении подобную логику можно представить и как логику статус-кво.

Соответственно, современный терроризм в какой-то мере может быть понят как реакция на подобную «нечестную» игру сильных держав, которая только прикрывается лозунгами о приверженности общечеловечес­ким ценностям и демократическому порядку. У стран «зоны разлома» появилась опасная иллюзия, что оружие, в том числе ядерное, — един­ственное надежное средство самозащиты слабых перед сильными.

В идеале в основе миропорядка должна лежать идея не консервиро­вания привилегий Соединенных Шатов и «старого Запада», а взаимное уважение интересов всех частей мира и необходимость решения гло­бальных проблем невоенным путем. Гегемонистская политика рез­ко повышает вероятность войн. Она не дает возможности осуществлять постепенные согласованные и мирные трансформации статус-кво, но способствует ускоренной деградации международной стабильности.

6.      Трудности и противоречия формирования новой структуры международных отношений

Современные международные отношения одновременно живут ча­стично по-новому и частично по-старому. Как поведет себя Вашинг­тон: продолжит борьбу за одностороннее мирорегулирование, по-пре­жнему возглавляя «старый концерт», или так или иначе признает необ­ходимость формирования «нового ядра», в котором Соединенным Штатам будет отведена роль одного из лидеров, хотя и наделенного пре­имуществами и привилегиями?

В американской науке идет дискуссия о том, как могут США наибо­лее выгодно встроиться в формирующийся порядок, закрепив за собой определяющее влияние на процессы в экономике, политике, обеспече­нии безопасности. Как отмечает известный ученый С. Уолт, проблема для США состоит не в том, чтобы устраниться от активной политики, а в том, чтобы доминирующее положение Соединенных Штатов было приемлемым для остального мира. Вашингтону следует осторожнее ис­пользовать военную силу, шире сотрудничать с союзниками, укреплять международный престиж страны. При этом, полагает эксперт, США могут без опасности для своих интересов передать союзным региональ­ным державам значительную часть функций по обеспечению региональной стабильности. По сути дела, жизненно важными регионами для Америки являются только ЕС, индустриально развитые страны Азии и государства Персидского залива.

Дискуссии о новом мировом порядке и глобальной деятельности США получили новый импульс к концу первого десятилетия XXI века, и в них включились Ф. Фукуяма, 3. Бжезинский, Р. Хаасс, К. Лэйн. Как отмечает Ф. Фукуяма, «государство сохраняет важнейшие фун­кции, исполнение которых не могут взять на себя никакие транснацио­нальные субъекты: оно остается единственным источником силы, спо­собным обеспечить соблюдение закона».

Политика Соединенных Штатов в значительной степени основы­валась на предположении об утрате государством вне Соединенных Штатов определяющей роли в международных отношениях и обеспе­чении международной безопасности. Именно при таком подходе тео­ретики и практики впали в иллюзию о возможности перестроить все страны мира по образу и подобию американской политической систе­мы. Идея универсализации внутреннего устройства государств мира и их включения в единую «демократическую семью», скрепляемую об­щими ценностями («мир открытых дверей»), была красива, но не реа­листична.

На ожидавшееся «отмирание суверенитета» работало положение о возрастании роли транснациональных субъектов в XXI веке и о дости­жении ими такого уровня, на котором их влияние превзойдет роль пра­вительств. В итоге правительства начнут действовать, повинуясь «не­посредственным интересам мирового развития», а не национальным интересам собственных стран в их традиционном понимании.

Очевидно, что и это радикальное допущение оказалось слишком смелым. Нет смысла отрицать важность транснациональных субъектов. Но нет оснований и преувеличивать их значение. Легитимность действий транснациональных игроков обеспечивается в основном государствами и от них зависит. Деятельность большинства негосударственных субъектов по-прежне­му и в значительной степени зависит от государства.

Точка в споре относительно того, выступает ли государство основ­ной единицей мирового порядка или его место должны занять сетевые и транснациональные образования, не поставлена. Это объясняется не только нежеланием многих стран, в том числе сильных, «уступать свое», но и твердым настроем Соединенных Штатов расширить объем уже приобретенных прерогатив и привилегий как сильнейшего государства мира. При этом другие страны уклоняются от признания легитимности подобных устремлений США.

Становление нового мирового порядка, в котором более существен­ная роль будет принадлежать транснациональным субъектам, зависит от успешности развития институциональной базы межгосударственных отношений. Следует повышать эффективность международных органи­заций, создавать новую и совершенствовать уже созданную норматив­ную базу международных отношений. Порядок предусматривает мак­симальное удовлетворение нужд членов мирового сообщества, гумани­зацию правовых норм, признание многообразия мира.

Реалистичным представляется формирование мирового порядка, выстроенного по логике «срединной» линии: основными структурны­ми единицами в нем будут и транснациональные игроки, и нацио­нальные государства. В этой связи заставляют задуматься планы Соеди­ненных Штатов по созданию новых международных институтов, кото­рые, на наш взгляд, далеки от логики «срединной линии».

Однако даже здравые и самокритичные суждения, которые встре­чаются в американской научной среде, остаются в рамках логики доми­нирования Америки. Авторы не желают даже думать о том, что США могут нормально жить и развиваться без претензии на роль «глобально­го организатора», которому есть дело до всех и каждого. Но просто смяг­чение риторики и только более «деликатное» применение силы (а не отказ от интервенций) не могут радикально поменять отношение к Со­единенным Штатам. Доминирование расценивается американскими учеными как условие статус-кво, в то время как политическая мысль даже союзных Вашингтону стран бьется над тем, как «приручить» и «обуздать» американскую мощь. Эту проблему не могут игнорировать и сами американские специалисты.

Американские политологи, критиковавшие администрацию Буша-мл., отмечали, что «демократизация по-американски» выглядит как деста­билизация, разрушение культуры других стран силовыми методами. Провозглашенное тождество между жизненно важными интересами США и демократическими ценностями отсутствует. Соединенные Шта­ты не торопятся портить отношения со странами, где у власти находят­ся авторитарные режимы (Пакистан, Афганистан, Саудовская Аравия, Египет), если последние поддерживают США на Большом Ближнем Востоке. Похоже, что республиканская администрация Соединенных Штатов «использует демократию в качестве хлыста для наказания от­дельных своих врагов, например Ирака, продолжая в то время деловые отношения с другими автократическими режимами-союзниками».

Один из авторитетных специалистов по демократии и демократиза­ции Т. Карозерс также весьма критически расценил политику респуб­ликанской администрации в реализации плана по «демократизации мира», к противникам которого он не принадлежит. Согласно его точке зрения, политику администрации Буша неверно определять как поли­тику распространения демократии, так как она направлена на решение иных проблем (безопасность, энергетика, ресурсы, торговля), а проблема демократизации находится «в самых дальних углах американской внеш­неполитической деятельности».

Политолог упрекает американское руководство в чрезмерном по­творстве реализму, из-за чего вопрос о демократии выдвигается на пер­вый план в основном в отношениях с небольшими слабыми странами, а в отношениях с крупными державами — КНР, РФ, Пакистан, Казах­стан — на первый план выступают проблемы безопасности и экономи­ки. Автор предполагает, что ради решения геополитических задач (со­здание военных баз, доступ к энергоресурсам, борьба с терроризмом) Соединенные Штаты готовы «закрыть глаза» на отрицательные, по их мнению черты политики КНР, России, Пакистана или Казахстана. Политолог сетует на то, что в захваченных американцами Афганистане и Ираке демократические преобразования отступили на второй план по отношению к военным операциям.

Сложности в осуществлении плана демократизации на страновом и глобальном уровнях в том числе продемонстрировали нецелесообраз­ность игнорирования старого статус-кво, существующих норм и орга­низаций, отдельных стран. Упорядочение ситуации в регионе Большо­го Ближнего Востока и в мире невозможно без взаимодействия США с ЕС, Китаем, Россией, Ираном, Саудовской Аравией. Для решения соб­ственно американских, региональных и глобальных проблем Вашинг­тону придется сотрудничать с разными режимами, учитывать интересы и страхи всех участников процесса, идти на уступки, как это делали аме­риканские лидеры в годы «холодной войны». Милитаризация между­народных отношений выглядит, по мнению отдельных политологов, скорее «насмешкой, нежели уважением к достойным похвалы достиже­ниям наших отцов».

В мире фактически продолжает существовать старый статус-кво, об основах которого мировые державы договаривались в течение долгих лет биполярной конфронтации. В его основе остается стремление (1) из­бежать ядерной войны и (2) действовать по мере возможностей в рам­ках достигнутых договоренностей, учитывая интересы сторон — преж­де всего самых сильных держав и их союзников.

Страны мира старают­ся уйти от крупного конфликта, пользуясь (пусть и не в полном объеме) прежними сохранившимися международными нормами и оставляя базу для поддержания хотя бы призрачного силового и политического рав­новесия в международных отношениях. Старые ведущие державы нео­хотно принимают в свою компанию другие государства — Россию (хотя она формально является членом «группы восьми»), Китай, Индию и не поддерживают идею «нового концерта» («нового ядра»).

При этом если в 1990-х годах западноевропейские державы поддер­живали США в разрушении старого статус-кво, то в начале нового века многие из них стали яснее видеть разницу между своими собственными интересами и устремлениями Вашингтона. Война в Ираке в этом смыс­ле была своего рода катализатором.

Не Китай, как было принято считать 10 лет назад, а Соединенные Штаты вольно или не вполне вольно были основной силой, которая разрушала международный статус-кво. Это понимают не только крити­ки американской политики, но и ее доброжелатели, предлагающие зак­репить американское доминирование «в конституционной форме», то есть оформить его и регламентировать на условиях, приемлемых хотя бы для американских союзников.

Почти десять лет прошло с тех пор, как американские политики и политологи объявили мир стабильным и однополярным и отказывались признать полицентричный характер современной системы международ­ных отношений. Однако сейчас факт существования «расширенного ядра», «нового концерта», или, по-американски, многополярного мира, уже не отрицается. Признает это известный политолог и политик, ав­тор концепции «США — шериф поневоле» Р. Хаасс. Он заявляет, что закончился период стабильной однополярности. Согласно его опреде­лению, мир вступил в эпоху бесполюсного мира, характеризующегося распылением силы и влияния, ростом числа игроков, включая негосу­дарственных.

К факторам, ускорившим закрепление полицентричности, Р. Хаасс относит:

1) неверную политику Соединенных Штатов, которая воспри­нималась многими странами как угроза их интересам и безопасности;

2) энергетический фактор, когда благодаря росту потребления энергии ряд стран, обладающих запасами энергоресурсов, вышли на уровень влиятельных держав;

3) неверную экономическую политику, усугубленную расходами на войну в Ираке и Афганистане, приведшую к большому де­фициту и ослабившую американские позиции;

4) глобализацию, кото­рая ведет к непропорциональному усилению отдельных государственных и негосударственных игроков.

В результате мощь и влияние не находятся в прямой зависимости, поэтому подход, основанный на принципе: «Кто не с нами, тот против нас», считает Р. Хаасс, контрпродуктивен и необхо­димо сотрудничать с другими странами, а не только с союзниками.

Современные авторы называет такое положение «возвратом исто­рии», указывая, что в мире вновь начинается соревнование за власть, влияние, статус, противостояние между либерализмом и автократией. Делается вывод о том, что мировой порядок XXI века будет определять­ся теми, кто сильнее. Будущее будет обсуждаться, считает он, не в Брюс­селе, а в Пекине, Москве и Вашингтоне. Это существенно затрудняет деятельность США по конструированию мирового порядка.

7.      Представления о лидерстве и гегемонии в США

К концу первого десятилетия XXI века стало ясно, что оптимизм прогнозов о «стабильной однополярности» и предречений о благоже­лательном воздействии «демократической сверхдержавы» на мировое развитие был преждевременным и не до конца обоснованным, так как все заметнее проявляются противоречия между Соединенными Штата­ми и остальным миром, между ведущими мировыми державами, тради­ционными и нетрадиционными акторами, по всем основным «разло­мам» международной системы (Север—Юг, Восток—Запад, богатые-бедные, глобализующиеся—неглобализующиеся). Своеобразный политико-военный кризис, в котором оказались США в Ираке, и за­метное обострение внутренних американских дискуссий по иракской проблеме дают основания думать об ограниченности возможностей си­лового регулирования.

Более обоснованными стали казаться мнения тех американских спе­циалистов, которые полагают, что Белый дом должен стремиться не к гегемонии, а к лидерству в оптимальной его форме, которая позволяла бы ему и сохранять статус великой державы, и одновременно эконо­мить ресурсы. Имелось в виду лидерство в рамках коллективного регу­лирования мировых процессов совместно с другими ведущими держа­вами, среди которых фактический статус США будет самым высоким («первая среди лучших»).

Во второй половине 1990-х годов было преждевременно заявлять о том, что благодаря США происходила стабилизация международных отношений и расширялась «зона» демократии и рыночной экономики. Действительно, в этом направлении двигались благополучные восточ­ноевропейские страны. В этом же направлении стремилась продвигаться и Российская Федерация, хотя это движение было противоречивым.

Но обстановка в мире в целом была более сложной. Старые конф­ликты разрешались в интересах одной из сторон и переводились в скры­тую форму с перспективой обострения. Возникали новые конфликты, был разрушен режим контроля над вооружениями, усилилась тенденция к «расползанию» ОМУ — в том числе при попустительстве наиболее силь­ных держав. Самое поразительное заключается, однако, в том, что в на­чале 2000-х годов стала выявляться очевидная внутренняя несовмести­мость взглядов политических и интеллектуальных элит внутри круга ведущих демократических стран[1]. Причем главным поводом для разногласий между западными странами была именно внешняя политика Вашингтона. Внутри самой Америки сохранялось размежевание на приверженцев более жесткой политики в форме «гегемонии», с одной стороны, и более мягкого мирорегулирования в форме «лидерства» — с другой.

Приход к власти республиканцев в 2001 году углубил эту тенден­цию. «Доктрина Буша», объявленная после сентябрьских терактов в Нью-Йорке и Вашингтоне, содержала сильный акцент на военной со­ставляющей внешней политики США, навязывании ими своего мне­ния друзьям и недругам. Последним оно предлагалось при помощи силы, используемой по собственному усмотрению и без колебаний. Основ­ным стал тезис о борьбе с угрозами при помощи превентивных опера­ций военного и полувоенного характера, осуществляемых самостоятель­но или в коалиции с другими странами. Глобальная стратегия США при республиканцах стала выглядеть милитаризованной. В ней уже отчет­ливо просматривались черты «политики гегемона», хотя возможности ее долгосрочной реализации, сопутствующие обстоятельства и послед­ствия были не до конца просчитаны. Можно предположить, что прези­дент Буш не представляет тонкости различий между «гегемонией» и «лидерством». Но инстинктивно он и его ближайшее окружение (так называемые «вулканы») оказались восприимчивы именно к первой.

Гегемония является сложением двух начал - влияния и главенства, переходящего в господство с неизбежными элементами диктата и/или подавления несогласных.

Лидерство предпо­лагает наличие общих интересов у лидера и тех, кто за ним следует, добро­вольное признание ими его авторитета, исключение прямого подавления лидером тех, кто не входит (и не стремится войти) в сферу его влияния.

Такое разведение гегемонии и лидерства условно, так как гегемо­ния — это то же лидерство, но принуждающее к признанию лидера и подавляющее сопротивление его действиям, в том числе силовыми ме­тодами. На позицию гегемона страну выдвигает как объективный фак­тор (достижения в экономике, политике, военной сфере; международ­ный авторитет и влияние в ведущих международных организациях и т.п.), так и субъективный — выбор, сделанный самим государством (элитой, обществом) в пользу гегемонии как стратегии государства.

В случае с Соединенными Штатами к выбору в пользу гегемонии подталкивали как успехи во всех сферах жизнедеятельности державы, так и «состояние умов» американского общества и США. После окон­чания «холодной войны» американское руководство и общество, каза­лось, сделали выбор в пользу глобального лидерства. Он не вызывал открытого неодобрения со стороны других ведущих держав и был с во­сторгом встречен теми небольшими странами, которые желали войти в сферу «благожелательного преобладания» Вашингтона. Именно в те годы стали популярны идеи «американской империи демократическо­го типа» и «либеральной гегемонии».

В 1990-х годах на противоречия между заявленными высокими це­лями администраций Б. Клинтона и методами, которым они достига­лись (войны на Балканах, например), мало кто обращал внимание. Счи­тается, что США борются за «лидерство», хотя американская политика по содержанию и методам соответствовала характеристикам типичного «гегемона». Элемент принуждения в ней становился более явным. Рос­ла роль и военного фактора, тенденция к игнорированию позиций меж­дународных организаций. Судя по отдельным заявлениям представите­лей администрации Клинтона (М. Олбрайт, Р. Холбрука, взгляды кото­рых и сегодня почти не отличаются от воззрений умеренных республиканцев), уже к 2000 году полным ходом шел процесс утверж­дения не американского лидерства, а того, что спустя несколько лет стало именоваться гегемонией.

Правомерно ли говорить об американском лидерстве применитель­но к периоду 1991-2001 годов — до известных террористических актов? Чтобы ответить на этот вопрос, следует учитывать два фактора: внут­ренний — стремление и способность Америки, и внешний — призна­ние американского лидерства мировым сообществом.

Относительно первого фактора можно дать утвердительный ответ. Во-первых, с завершением биполярной конфронтации объективно во­сторжествовали американская модель развития, американские ценнос­ти и американская политика. Во-вторых, Белый дом возглавил моди­фикацию мирового порядка, в то время как другие державы почти не оказывали на него влияния. В-третьих, США взяли на себя роль глав­ного «миротворца» (бывшая Югославия) и «устроителя судеб» неблаго­получных стран (Гаити и Сомали). Они бросили немалые людские и материальные ресурсы для урегулирования некоторых острейших меж­дународных ситуаций. Наконец, в-четвертых, Америка открыто объя­вила о готовности и желании «без ограничений и препятствий осуще­ствить свою историческую миссию по преобразованию мира», то есть взять на себя ответственность и бремя мирорегулирования.

Важнейшим фактором, который мог бы «оформить» американское лидерство, стало признание со стороны ведущих мировых держав и боль­шей части других стран мирового сообщества. Это означало, что значи­тельная часть стран мира должна была не просто признать преобразую­щую роль Соединенных Штатов, но согласиться «следовать» за лиде­ром, признавать правильность избранной им линии. Именно с добровольным признанием правильности американского плана преоб­разования мира возникли трудности, которые вылились в осложнения отношений Америки с остальным миром.

В течение ряда лет единственным серьезным критиком стратегии США оставалась Россия. Во многом именно поэтому она и сама была постоянным объектом американской критики. Но начиная с 1999 года, после того как Белый дом осуществил военные действия против Югосла­вии без санкции ООН, выступив на стороне косовских албанцев-сепара­тистов, усилилась критика США со стороны европейских держав (Бель­гии, Германии, Франции). Заметнее стал и рост антиамериканских на­строений в мире. Официальная риторика американского руководства о политике США по распространению демократии в мире вступила в про­тиворечие с нарушением международного права, двойными стандартами, опасной приверженностью военной силе.

Таким образом, к концу правления администрации Клинтона, несмотря на имевшийся внутренний потенциал для глобального лидерства, не толь­ко не произошло легитимации «лидерства» Соединенных Штатов, но, сверх того, начался процесс сокращения возможностей для этого.

С момента своего прихода к власти администрация Дж. Буша-младшего была озабочена стремлением к максимальной независимости в сфере внешней политики, что принимало форму односторонних, не согласованных с союзниками действий. Еще рельефнее эта тенденция стала после событий 11 сентября 2001 года. «Самое худшее, что мы мо­жем сделать, это позволить коалиции определять нашу миссию», — за­явил министр обороны Д. Рамсфелд. Идея американского мессианства получила новый импульс. В «Обращении к стране» (январь 2002 года) президент Дж. Буш заявил: у США появилась уникальная возможность стать страной, которая служит целям более высоким и значительным, чем собственные национальные интересы.

Неоконсерваторы стали характеризовать положение в мире после начала операции США в Афганистане как «гипероднополярность». «Дж. Буш стал лидером с исторической миссией, — писали по этому поводу американские авторы У. Кристол и Р. Кейган, — хотя пришел к власти без личных амбиций построить новый мировой порядок. Мис­сия "упала ему в руки" после событий сентября 2001 года, и это не толь­ко миссия по борьбе с международным терроризмом, но и историче­ская американская миссия по глобальному преобразованию мира в со­ответствии с западной либеральной традицией». А по мнению другого американского аналитика, Ч. Краутхаммера, утверждение лидерства Вашингтона в международной борьбе с терроризмом (на фоне неспо­собности ни одной из ведущих мировых держав взять на себя аналогич­ную миссию) можно назвать одним из главных достижений Соединен­ных Штатов. Но одновременно это стало испытанием и для них. Если в начатой войне США проиграют, то вся созданная после Второй миро­вой войны структура отношений в рамках Западного мира с открытыми границами, относительно свободной торговлей и навигацией, откры­тыми обществами начнет распадаться.

Американские политологи нередко весьма вольно обращаются с категориями «гегемония» и «лидерство». Они используют их в зависи­мости от политической конъюнктуры. Утверждение гегемонии видится ее сторонникам естественным предварительным этапом формирования устойчивого американоцентричного мирового порядка. Ими неоднократно высказывалась мысль о том, что Соединенные Штаты не могут быть обычной державой. Попытка стать таковой может кончиться для Америки и остально­го мира плохо. Американская исключительность в таких интерпретациях представляется им как своего рода «норма».     

8.      Лидерство и порядок

Напротив, противники гегемонии и глобального мессианства в США считают, что стране не нужно стремиться ни к гегемонии, ни к статусу глобального лидера, так как с учетом многообразия мира это нереаль­но. Они критически оценивают действия администрации Буша, указы­вая, что начатая ею война безгранична во времени и географическом пространстве. Соответственно, аналитики этого направления выступа­ют за коллективное управление мировым развитием. По мнению про­фессора Джорджтаунского университета Ч. Купчана, реализация докт­рины Буша может привести не только к разгрому «Аль-Каиды», но и к полному уничтожению институтов, норм и союзов, составляющих ос­нову мира и процветания в международной системе.

Отрицая старый порядок, Соеди­ненные Штаты не смогли представить лучшей модели порядка для XXI века, а то, что они предлагают, не принимается большей частью ми­рового сообщества. Тому есть несколько причин. Во-первых, концеп­ции «единственного полюса-гегемона», «демократической империи», «мирового судьи» неконструктивны по сути. Во-вторых, Вашингтон не может сказать, какой должна быть структура нового порядка. Его «вершина-США» покоится пока что на старой пирамиде, которую сами американцы фактически методично разрушают, не создавая взамен новых несущих конструкций — системы взаимосвязанных институтов и норм, защищающих не только Соединенные Штаты, но и другие державы. В-третьих, Америка, отстаивая свои интересы, присвоила себе право на «абсолютный суверенитет», отказав в этом праве остальным странам. И наконец, в-четвертых, из-за преобладания разрушительной функции регулирования над созидательными растет угроза международной не­стабильности. Взамен системы институтов и норм американцы предла­гают доминирование единственной державы.

«Скептики» особенно критично оценивают три постулата внешней политики администрации Дж. Буша:

    борьба с международным терроризмом аналогична противостоя­нию коммунизму и должна быть выиграна во что бы то ни стало;

    Ближний и Средний Восток пришел на смену Европе и Восточ­ной Азии в качестве центра геополитической деятельности США, и в этой части мира будет осуществлена демократизация исламских стран;

    Соединенные Штаты должны сохранить доминирование в во­енной и экономической областях, чтобы предотвратить появле­ние другого гегемона, и они имеют особые «права» как основ­ной устроитель нового миропорядка.

Американские политологи отмечали, что стратегия сдерживания вто­рой половины XX века сочетала элементы диалога и силовых действий. А предложенная после 1991 года стратегия «американского лидерства» ос­нована на силовом доминировании и в этом смысле содержит ложные приоритеты. В 1990-х годах американские политики исходили из того, что США могут проводить амбициозную политику, не требующую боль­ших жертв и затрат. Мир, считали они, готов следовать за Америкой и с восторгом принимает американскую модель развития и ее глобальную лидирующую роль. Однако даже американское лидерство в международ­ной антитеррористической кампании не дало оснований полагать, что остальной мир будет безоговорочно одобрять все действия США и что сверхдержавность исключит критику и противоречия.

Террористические акты 2001 года (адекватно ответить на них США так и не смогли) «загнали» администрацию Дж. Буша в «ловушку». Невер­ным был уже сам «ответ», который попытались дать США террористам «Аль-Каиды» в Афганистане. Война в Ираке вообще стала перерастать в своего рода ползучий глобальный кризис доверия в американской политике.

Принятие в сентябре 2002 года новой Стратегии национальной бе­зопасности, в которой основным было положение о нанесении пре­вентивного удара против террористов, сделало стратегические планы США более амбициозными, чем они были в годы борьбы с коммуниз­мом. Эта глобальная стратегия была поддержана обеими главными партиями в США, но она положила начало разногласиям между Аме­рикой и ее союзниками и «попутчиками». У многих зародились опасе­ния, что борьба с терроризмом служит прикрытием для желания США расширить зону своего военного присутствия (страны Средней Азии, Ближний и Средний Восток), так как американские базы в Саудов­ской Аравии стали уязвимы для действий террористов.

Военно-силовой метод разрешения конфликтов, апробированный Соединенными Штатами на Балканах, дал сбои на Востоке. Огромные сомнения вызывал тезис о демократизации региона, так как эта цель недостижима одними военными методами[2]. Действия США в Ираке не отвечают устремлениям ряда американских союзников в Западной Европе, а также интересам России. Разумеется, Белый дом может заб­локировать действия той или иной державы. Но он часто не может пре­творять свою стратегию в жизнь без поддержки других ведущих держав. Вашингтон объективно заинтересован в сотрудничестве со странами ЕС, Россией, Китаем, Южной Кореей и Японией для решения проблем бе­зопасности. Причем, в известном смысле, безопасность США зависит от помощи названных государств даже больше, чем безо­пасность каждого из них от помощи со стороны Вашингтона.       

Позиция сверхдержавы создала для Америки стимул к проведению политики, ограниченной только собственной волей. Но одновременно выросла ее ответственность перед остальным миром. Соединенные Штаты стали более уязвимыми перед критикой и противодействием невоенного характера. Другие страны, признавая их мирорегулируюшие функции, все же стремятся подвергнуть их коллективной корректиров­ке. Американские критики глобальной стратегии США утверждают: основные цели и задачи международной деятельности выбраны неверно, так как не отражают реальности современного мира и не работают.

Более важными задачами, чем борьба с международным террориз­мом и демократическое преобразование стран Среднего Востока, аме­риканские аналитики называют:

    завершение процессов интеграции России, Китая и Индии в ми­ровую экономическую и правовую систему;

    обеспечение мирного развития отношений между Китаем, Японией и Южной Кореей;

    обеспечение более высокого уровня жизни и увеличения чис­ленности среднего класса в странах Латинской Америки, Азии и Восточной Европы;

    борьбу с нищетой и болезнями в Африке;

    более активное вовлечение европейских стран в выполнение гло­бальных задач.

К этому перечню можно было бы добавить сохранение и реформи­рование существующих международных организаций (причем не толь­ко НАТО), создание стабильного режима безопасности, повышение роли коллективного фактора в принятии решений по проблемам междуна­родной безопасности и выработку новых норм международного права. Сюда же относится и совместная борьба с распространением ОМУ, нар­котиков, торговли людьми и т.д. В целом речь идет о создании такого мирового порядка, который бы отвечал интересам не только США, но и остальных членов международного сообщества, был бы более демок­ратичным и стабильным. Пока же американцы, преследуя в основном свои цели, пытаются «подогнать» под них остальной мир.

К концу 1990-х годов за океаном одержали верх сторонники однополярного видения международной структуры (в России у него было также немало сторонников). Напротив, к концу следующего десятиле­тия даже внутри США стало больше людей, которые говорили о поро­ках этой системы. Интеллектуалы начали снова больше размышлять о многополюсном мире, который можно регулировать не на основе геге­монии, а на принципах сотрудничества. Яснее становились и негатив­ные стороны «американского» регулирования. В течение последнего десятилетия не произошло стабилизации мировой экономики, сохра­няется бедственное положение стран Латинской Америки. Американс­кая экономика становится все более зависимой от иностранных инвес­тиций (50% потребляемых в стране товаров иностранного производства). Такая экономическая модель подвергается критике (в том числе и внут­ри страны). Критику вызывают ограниченные масштабы американской помощи другим государствам, а также набор адресатов этой помощи — в основном странам, в которых Вашингтон почему-либо особенно силь­но заинтересован: Израиль, Египет, Иордания, Колумбия.

Таким образом, в результате правления демократов и республикан­цев за последние почти 20 лет не были разрешены многие старые пробле­мы Соединенных Штатов и появились новые (прежде всего экономичес­кие), требующие адаптации американского хозяйства к новым мироэкономическим тенденциям, не контролируемым Америкой, а также в сфере безопасности. Как субъект общемирового регулирования, США не сумели добиться признания мирового сообщества. Наблюдается кризис эф­фективности управления международными процессами, который выра­жается в отсутствии универсального и легитимного мирового лидерства — как индивидуального, так и коллективного. Америка сумела остаться сверхдержавой, сделавшись гегемоном, но приобрести статус легитим­ного лидера — не смогла.

Нужен ли миру лидер в том варианте, который предложили Соеди­ненные Штаты? Весомый, если не определяющий, компонент лидерстваненасиль­ственное убеждение и добровольное признание лидера со стороны «ве­домых» им стран. К лидерству может подталкивать объективный ход развития и/или усилия какого-то из государств, считающих возможным и необходимым «встать у руля» мировой политики. Но в 1990-х годах, на наш взгляд, не просматривалось четкого понимания международным сообществом необходимости руководства США как средства предуп­реждения мирового хаоса. Оно существовало разве что в ряде стран Во­сточной Европы, страшившихся России, но маю думавших об обще­мировых проблемах. Подобный взгляд был характерен и для части рос­сийской элиты, которая также видела в доминировании США своего рода гарантию против отката Москвы к политике советского периода. Более же всего об этом говорили некоторые представители американс­кой элиты, верившие в глобальную миссию Соединенных Штатов. Лишь небольшая часть американских специалистов выступала с критикой мессианства в форме «крестового похода за демократию».

Критическое отношение к универсализации американских взгля­дов, подходов, стандартов, ценностей было и остается в США непопу­лярным. Преобладает мнение, что все другие народы привержены тем же ценностям, что и американцы. Более того, если кто-то упор­ствует в своем неприятии американских ценностей, то он ошибается: это плохо для него самого и его страны, а стало быть, ему и его стране надо помочь прийти к «правильному пониманию», убедив (или заста­вив) принять эти ценности. Такая логика рассуждений характеризует концепцию создания надна­циональной империи.

Соединенные Штаты остаются сверхдержавой. Но в мире существу­ют другие державы глобального уровня — Великобритания, Германия, Франция, Россия, Китай, Индия, Япония, а также крупные региональ­ные державы — Бразилия, Индонезия, Нигерия, Иран, Пакистан, Юж­ная Африка. Американцы не могут достичь своих наиболее значимых целей без сотрудничества хотя бы с частью этих стран. Между тем каж­дая из них имеет свои культуру, ценности, традиции и институты, кото­рые часто не совпадают с американскими. Они не хотят во всем следо­вать Вашингтону. Попытки же оказывать на них давление приводят к росту антиамериканских настроений, противодействию американской политике. Да и сами американцы расколоты: часть из них выступает за «имперский универсализм», другая — хочет видеть США национальным государством, сохраняющим свои уникальные отличия от других госу­дарств и мира в целом.

С этой точки зрения, Белый дом должен «определиться» с идентич­ностью собственной страны. Выбор, как отмечают западные коллеги, не в том, чтобы предпочесть гегемонию или лидерство (единоличное лидерство или коллективное). Он заключается в том, каким образом самим Соединенным Штатам не раствориться в мире универсальных идей и сохранить свою национальную идентичность (не мешая другим странам сделать то же самое). Если они действительно хотят, чтобы их признали лидером (и не ненавидели за гегемонизм), им придется согла­ситься с изменением собственных ценностей, традиций, институтов, культуры, чтобы «совместиться» с остальным миром, а не только «со­вмещать его с собой».

Перед сверхдержавой встает потребность по-иному приспособиться к новой среде, то есть поменять стратегию и тактику международной дея­тельности. Этому посвящены большие работы ведущих американских те­оретиков-стратегов, которые уже немало написали об этом, в том числе предсказали будущие последствия политики гегемонии.

Для корректировки американской стратегии Т. Карозерс призывает вернуться к реальной, а не мифической страте­гии по продвижению и поддержке демократии в мире, увеличивая мо­ральное и материальное участие США, повышая требовательность к объектам воздействия и отказываясь от конъюнктурных компромиссов:

1) отделить политику по продвижению демократии от политики по смене режимов, в том числе с помощью военных интервенций, так как отсут­ствует единый подход в отношении различных автократических режи­мов;

2) пересмотреть положение о существовании прямой зависимости между наличием или отсутствием демократии и наличием или отсут­ствием терроризма в той или иной стране либо в политике одной или группы стран;

3) существенно снизить американоцентризм в демокра­тизации остального мира.

3б. Бжезинский высказывает, на наш взгляд, более разумную мысль: «Только приняв универсальность идеи о человеческом достоин­стве, в основе которой уважение к политическим, общественным и ре­лигиозным проявлениям различных культур, — пишет 3. Бжезинский, — Америка может избежать того риска, что глобальное политическое про­буждение не обернется против нее». Именно в этом американская ди­лемма: стать и частью, и попытаться обрести статус лидера.

Когда появляется потребность в лидере, его находят и за ним следу­ют, давая ему свободу в определении целей, постановке задач, выборе методов деятельности. В то же время его держат под постоянным на­блюдением и корректируют его инициативы и действия. Как показыва­ет история, лидеры востребованы перед лицом опасности. Поэтому пос­ле окончания конфронтации трудно было ожидать от мира стремления найти лидера — даже в лице США.

Международный терроризм как глобальная опасность создает «зап­рос на лидера». Однако терроризм сам был во многом спровоцирован политикой Вашингтона. Его проблема не может быть (судя по ситуа­ции в Ираке) разрешена тем путем, который навязывают миру американские политики. Главный вопрос не в том, какого лидера выбрать (все-таки выбрать, а не принять того, кто желает им быть), а как избежать ситуации, в которой благо или зло для единственной сверхдержавы дей­ствительно станет автоматически означать благо или зло для любой стра­ны и для всего мира.

[1] Британский политолог С. Смит считает, что Соединенные Штаты насаждают аме­риканский упрошенный тип демократии, в основе которого формальное соблюдение все­общего избирательного права, хотя часто на деле в выборах участвует меньше половины населения. Он называет демократическую модель, распространяемую США, моделью «демократии для элиты». С. Смит полагает, что концепция глобального лидерства, которую реализуют США, может быть охарактеризована как «культурный империализм».

[2] В последнее время отдельные американские авторы и политики используют тер­мин «Greater Middle East» — «Большой Ближний Восток», куда относят, помимо традиционно включаемых в Средний Восток государств, Иран, Афганистан и страны Персид­ского залива.

К оглавлению курса

На первую страницу