© Н.А.Баранов

Тема 5. Классические геополитические теории европейских научных школ: германской, французской, итальянской

1. Германская школа геополитики

Эта школа возникла как часть географической науки. У ее истоков стояли К. Риттер, Ф. Ратцель, Р. Челлен. Расцвет германской школы пришелся на 1920—1940 гг. Он был связан с именами К. Хаусхофера, К. Шмитта, Э. Обета, К. Вовинкеля, А. Грабовски.

Немецкая гео­политика развивалась в двух направлениях. Первоенациона­листическое — имело своим истоком национальную неудовлет­воренность немцев, заключавшуюся в отлучении их от процесса создания колониальных империй и поражении в Первой миро­вой войне. Второе направление германской геополитики — ин­тернационалистское, левое, социал-демократическое — нашло свое воплощение в работах Г. Графа, К Виттфогеля, других сто­ронников реформаторского марксизма. Оно ставило своей за­дачей дополнить исторический материализм географическим детерминизмом, «привязать» экономические и политические отношения между людьми и государствами к природе, земле, почве.

По мере развития географии повсеместно формируется гео­графическое национальное сознание, в частности представле­ния о пространстве и об отношениях между человеком и про­странством. Новаторами в этой области стали немецкие геогра­фы Карл Риттер (1799-1859) и Фридрих Ратцель (1844-1904).

Труды К. Риттера оказали большое влияние на развитие географической науки в Европе, в том числе и в России. Его ученик и последователь П.П. Семенов-Тян-Шанский популя­ризировал идеи Риттера в Российском географическом обще­стве, в публикациях его докладов и трудов.

Все геополитики-классики были хорошо знакомы с работа­ми Риттера и считали его одним из предшественников геополи­тики. В частности, методом Риттера, его представлениями о связи «почвы и крови» пользовались Ратцель, Науманн, Хаусхофер, русские евразийцы.

Фридрих Ратцель (1844-1904).

Взгляды К. Риттера получили свое дальнейшее развитие в работах немецкого исследователя Ф. Ратцеля, которого по пра­ву называют отцом геополитики. Свои взгляды он изложил в книгах «Антропогеография», которая вышла в двух томах в 1882 и 1893 гг., и «Политическая география» (1897). Правда, сам Рат­цель не использовал термина «геополитика». Он был убежден, что является основоположником политической географии в современном понимании этой науки. С позиций нашего сегод­няшнего научного знания есть все основания утверждать, что Ратцель выдвинул, как мы увидим далее, целую серию интерес­ных геополитических идей. Именно это позволило известному немецкому геополитику Отто Мауллю весьма категорично за­явить: «Без Ратцеля развитие геополитики было бы немыслимо, поэтому Челлен или кто-нибудь другой не может быть назван, как это иногда случается по невежеству, отцом геополитики. Им является Ратцель».

В названных нами выше работах Ратцель исходил из пони­мания пространства как политического ресурса и тем самым делал упор на географическую обусловленность внешней и внутренней политики. В понятие «географическая обусловлен­ность» Ратцель включал размеры, положение и границы стра­ны, ландшафт с его растительностью и водами и отношение к другим частям земной поверхности. Это пространство не прос­то территория, а политическая сила.

Одним из самых сильных «двигателей» развития человечес­кого общества, как отмечал Ф. Ратцель, являлась борьба с морем. Взаимоположение суши и моря не только привносит разнообра­зие на поверхности Земли, но и, взаимодействуя с человеческими сообществами, создает своеобразные «исторические группиров­ки», такие как средиземноморский мир, балтийские страны, ат­лантические державы, тихоокеанская культурная область и др.

В своей работе «Антропогеография» Ратцель, по сути дела, поставил на научную основу проблему связи географического и политического. Основные постулаты географии человека в сжа­том виде были сформулированы Ратцелем в одной из поздних работ «Человечество как жизненное явление на Земле» (1901), в которой автор исходил из представления, что человечество принадлежит Земле как ее часть. Таким образом, антропогеог­рафия изучает своеобразный минерально-органический комп­лекс, состоящий, во-первых, из планеты Земля в ее геологичес­ком (как небесное тело со всеми содержащимися в ее недрах веществами) и географическом (как взаимосвязь трех сфер: земной, водной и воздушной) аспектах; этому комплексу при­надлежит, во-вторых, растительный и животный мир, а также, в-третьих, — человеческое общество.

Антропогеография базируется на следующих утверждениях:

       все страны мира взаимосвязаны;

       человек, все сообщества людей включены в общую жизнь земного шара;

       народ и государство каждого человеческого сообщества представляют собой единый организм;

       этот организм находится в постоянном историческом дви­жении, развитии и росте;

       рост государственного организма продолжается до естест­венных границ;

       на рост и развитие государства оказывают влияние климат и географическое положение, т.е. его территория, формы зем­ной поверхности, а также плотность населения;

       существенное значение для стимулирования развития госу­дарственного организма имеет морская среда.

Ратцелю принадлежит знаменитое высказывание: «Народ должен жить и умереть на земле, предоставленной ему судьбой, повинуясь своему жребию». Как видим, отец-основатель немец­кой геополитики подчеркивает связь между народом и средой его обитания, возводя эту связь в некий вечный, внеистори-ческий абсолют.

В контексте зарождения «народной» географии, в отличие от географии государей, и поиска немецкой идентичности, Ратцель пытался установить законы политической географии. Он основывает свои рассуждения на устойчивых и статических очертаниях физической географии. Его размышления артику­лировались вокруг судьбы Германии, ее места, идентичности и роли в мире.

На становление Ратцеля как политического географа боль­шое влияние оказали идеи И. Канта, Ч. Дарвина и социал-дарвинистов, а также К. Риттера, А. Гумбольдта, Г. Спенсера, Ф. Тенниса.

Ф. Ратцель принимает активное участие в войне 1870 г. против Франции Наполеона III. За боевые действия он получил награду — Железный крест за храбрость. Война оставила глубокий след в сердце Ратцеля. Он пишет «Картины войны с Францией», где излагает военную кампанию с позиции немецкой стороны. Волнующим событием, повлиявшим на научные занятия Ратцеля, стало также объединение Германии в 1871 г.

Ратцель сформулировал важную геополитическую концеп­цию «мировой державы» (Weltmacht). Он заметил, что большие страны в своем развитии имеют тенденцию к максимальной географической экспансии, выходящей постепенно на плане­тарный уровень. Следовательно, рано или поздно, географичес­кое развитие должно подойти к своей континентальной фазе. Применяя этот принцип, выведенный из американского опыта политического и стратегического объединения континенталь­ных пространств, к Германии, Ратцель предрекал ей судьбу континентальной державы.

В 1876 г. Ратцель завершает докторскую диссертацию, по­священную «Китайской эмиграции». Обращает на себя внимание тот факт, что он высказывает восхищение китайской системой (насильственного) пространственного размещения населения, с помощью чего была осуществлена колонизация территорий, завоеванных Пекином. Этот факт он рассматривает как метод мирной колонизации, который мог бы быть применен Герма­нией, где населению уже тогда было тесно на ограниченных немецких территориях. С этой точки зрения в своей работе «Политико-географическая ретроспектива» (1898) он привет­ствует политику закрепления немецких крестьян на аннекси­рованных Пруссией польских территориях.

Действие и мысль Ратцеля полностью вписывается в контекст своего времени. Будучи немецким националистом, какими были большинство его современников, он принимал активное участие в деятельности многих политических и патриотических структур, в частности в деятельности пангерманского союза и националь­но-либеральной партии, членом которой он являлся. Он защи­щает идею, согласно которой Рейх должен иметь политику миро­вого измерения. Он был убежден, что Германия должна быть империей, подобно своим двум главным соперникам — Фран­ции и Англии. Согласно Ратцелю, Германия должна иметь ши­рокую зону влияния и господства. «Чтобы сильная держава была мировой, — пишет он, — необходимо, чтобы она была представ­лена во всех частях известных пространств и, в частности, во всех стратегических точках».

Германия, опоздавшая к разделу мира, задыхалась в своих границах. Нехватка земли, ресурсов и рынков сбыта стала для немцев навязчивой идеей. Экономический кризис 1873 г., разразившийся после эйфории, вызванной победой над Францией в 1871 г., способствовал уси­лению территориальных притязаний Германии. После воцаре­ния Вильгельма II (1888) и ухода в отставку Бисмарка (1890) ничто более не сдерживало территориальные аппетиты немцев. Германия не собиралась довольствоваться несколькими замор­скими владениями: Юго-Восточной Африкой, Того, Камеру­ном, доставшимися ей при Бисмарке. Она заявляет претензии на обладание полноценной колониальной империей.

Интерес к заморским странам привел Ратцеля к написанию «Этнологии» (1885-1888), «Эскиза новой карты Африки с не­сколькими общими замечаниями о принципах политической геогра­фии» (1885), «Исследования политических пространств» (1885), «Государства и почвы» (1886).

Главный труд Ратцеля появляется в 1897 г. Он получил на­именование «Политическая география, или География государств, торговая и военная». В ней он исследует роль и функционирова­ние государства. В предисловии ко второму изданию данного труда (1903) он напишет, что политическая география является «географией государств, торговли и войны».

В этом произведении Ф. Ратцель показывает, что Земля яв­ляется неподвижной данностью и объектом соперничества между людьми, так как развитие истории во многом связано с намерениями правителей в отношении Земли. Государство, одновременно состоящее из конкретного земельного про­странства и его восприятия народами, достигает стадии «укоре­ненного организма» только тогда, когда объединяет материаль­ную и политическую идею народа в отношении территории, на которой он живет.

«Государства, — уточняет Ф. Ратцель в «Политической гео­графии», — на всех стадиях своего развития рассматриваются как организмы, которые с необходимостью сохраняют связь со своей почвой и поэтому должны изучаться с географической точки зрения. Как показывают этнография и история, государ­ства развиваются на пространственной базе, все более и более сопрягаясь и сливаясь с ней, извлекая из нее все больше и боль­ше энергии. Таким образом, государства оказываются про­странственными явлениями, управляемыми и оживляемыми этим пространством; и описывать, сравнивать, измерять их должна география. Государства вписываются в серию явлений экспансии Жизни, являясь высшей точкой этих явлений».

Особенности государства, утверждал Ф. Ратцель, определя­ются народом и землей. Он утверждал, что «...в создании госу­дарства как организма участвует определенная часть пространс­тва Земли так, что свойства государства оказываются как бы свойствами народа и земли. Важнейшие из них — это размеры, положение и граница, затем форма земли с ее растительностью и водами и, наконец, ее отношение к другим частям земной повер­хности». Совокупность этих особенностей, по Ратцелю, образует страну. «И когда говорят о нашей «стране», — утверждал он, — сюда добавляется то, что человек создал, а также воспоминания, которые с ней связаны. И такая концепция, изначально чисто географическая, приобретает смысл пространственной и чув­ственной связи между жителями страны и их историей».

Для Ратцеля государство — это форма жизни людей на земле, живой организм, распространяющийся вместе с людьми на все континенты и острова Земли. Условием жизни и роста государств является неразрывная связь с землей, поч­вой, на которой они существуют. А так как государства созда­ются людьми и существуют в неразрывной связи с народами и землей, то они и являются тем «политическим клеем», соединя­ющим воедино эту триаду. «Наиболее сильными государствами будут те, — отмечает Ратцель, — где политическая идея прони­зывает все государственное тело, до последней его части... И политическая идея обнимает не только народ, но и его тер­риторию».

Государство, как и всякий живой организм, рождается, рас­тет, развивается, отступает назад и умирает. Естественно, оно сталкивается с другими живыми организмами для того, чтобы использовать их ресурсы для выживания. И потому оно нахо­дится как бы в окружении питающего его (lebensraum) про­странства.

Пространствоdie Raum понимаемое как земля, являет­ся ключевым для Ратцеля: вся История определяется намерени­ями людей в отношении земли. Земля является объектом со­перничества и оправдывает любую конфронтацию.

Каждому государству для развития необходимы обширные континентальные территории, которые имеют большее значе­ние, нежели морские пути, при условии, что эти территории управляются сильным государством. Каждому народу необхо­димо научиться переходить от восприятия небольшой террито­рии к восприятию более обширной.

«Народ растет, увеличиваясь в числе, страна — увеличивая свою территорию. Так как растущий народ нуждается в новых землях для увеличения своей численности, то он выходит за пределы страны. Первоначально он ставит себе и государству на службу те земли внутри страны, которые до сих пор были не заняты: это внутренняя колонизация. Если ее становится недо­статочно, народ устремляется вовне, и тогда появляются все те формы пространственного роста,... которые, в конце концов, неизбежно ведут к приобретению земли: это внешняя колони­зация — военное продвижение, завоевание».

Не удивительно, что Ратцель считает границы временными ограничителями, которые могут быть изменены, если в этом есть потребность людей. И он уточняет: «мы не видим в приро­де картографического представления границ. На картах они яв­ляются только абстракцией, реальностью является пригранич­ная полоса».

Ратцель уделяет первостепенное внимание значению естест­венных границ в жизни государства. Он выводит зависимость степени выгодности естественных границ государства от их про­тяженности. Выгодность сухопутных границ характеризуется об­ратно пропорциональной зависимостью от их длины, а морских границ — прямо пропорционально их протяженности. Ратцель относит морские берега к важнейшему типу политических гра­ниц: берег дает нам в соседи природу, и этот сосед, несмотря на прибой волн и всякие бури, удобнее, чем наиболее дружественно расположенные соседи.

Ратцель, говоря о связи людей с землей, на которой они проживают, особо подчеркивает роль и значение элементов мо­бильности народа. Он утверждает: «В мобильности заключена самая элементарная политическая сила. Чем более мобильным является народ, тем большее пространство он занимает».

Ратцелем была разработана одна из первых геополитических схем. На карте Восточного полушария ученый выделяет отде­льные «круги народов», носителей различных социокультурных типовзападный (от Атлантики до Тихого океана), восточно-азиатский, персидско-индийский и эритрейский (афроазиат­ский). Образуемые «кругами» узлы границ будут присутство­вать во многих последующих геополитических концепциях. Это, в первую очередь, ближневосточный узел на стыке западнохристианского, православного и мусульманского миров и центрально-азиатский узел на стыке китайского (конфуцианско-буддистского), христанского, мусульманского и индуист­ского миров.

Идеалом естественного положения государства ученый счи­тал занятие им целого «Мирового Острова» — континента от моря и до моря. На политической карте мира таких стран немного. Среди них Россия, США и Канада имеют самые протя­женные морские границы.

Соединяя науку и политику, Ратцель стремился со­здать «пространственную технологию» государственной власти как инструмент, находящийся на службе прусских амбиций. Одним словом, он является носителем проекта немецкого экспансиониз­ма. «Если политическая география, — утверждал Ратцель, — не требует иных, негеографических методов, то она должна полно­стью уподобиться наблюдению за геополитическими феноме­нами, она превратится тем самым в пространственную концеп­цию, «географический смысл», сравнимый с историческим смыслом, который может воспринимать каждый факт из жизни народов только как звено цепи, которое потерялось в неизме­римой глубине ночи времени». Ратцель добавляет, что этот гео­графический смысл никогда не отсутствовал у прагматичных государственных деятелей, и он характеризует целые нации.

В «Политической географии» Ратцель предпринял попытку сформулировать логику тер­риториальной экспансии. В 1901 г. он публикует произведение «К вопросу о законах пространственной экспансии государств», где формулирует сразу семь законов экспансии, которые он рассматривает как универсальные:

       пространство государств растет вместе с ростом их культуры;

       пространственный рост государства сопровождается иными симптомами развития: развитием идей, торговли, произ­водства, мессионерством, повышенной активностью в раз­личных сферах;

       пространственный рост государства осуществляется путем соединения и поглощения малых государств;

       граница есть периферийный орган государства и как тако­вой служит свидетельством его роста, силы или слабости и изменений в этом организме;

       в своем росте государство стремится вобрать в себя наибо­лее ценные элементы физического окружения, береговые линии, русла рек, равнины, районы, богатые ресурсами;

       исходный импульс к территориальному росту приходит к го­сударствам извне как результат различия уровней цивилиза­ции соседствующих территорий;

       общая тенденция к слиянию и поглощению слабых наций переходит от государства к государству и, набирая силу, подталкивает к еще большему увеличению территорий.

Приведенные Ратцелем «законы» отражали реальность меж­дународных отношений конца XIX в. и тот тип мирового порядка, когда мощь и богатство государства отождествлялись с размера­ми контролируемой им территории.

Представляет интерес и тот факт, что Ф. Ратцель интересо­вался морскими вопросами. В своей книге «Море — источник могущества народов» (1901) он предстает перед читателем сто­ронником создания немецкого флота, который был бы способен нанести поражение английскому флоту и укрепить международ­ное влияние немцев. «Германия, — писал он, — должна быть сильной и на море настолько, чтобы выполнить свою миссию в мире». Откликаясь на опасения адмирала Альфреда фон Тирпица, Ратцель выступает за право доступа к открытому морю для немецких кораблей. «Германия оказалась позади морских де­ржав, с которыми она должна быть рядом». И он высказывает убеждение, что Германии по силам выполнение такой задачи, для чего необходимо было использовать возможности техничес­кой революции в судостроении. В частности, нужно было при­ступить к строительству линкоров, что позволило бы изменить сложившееся в пользу Англии соотношение сил на море.

Правда, взгляды Ратцеля были подвергнуты весьма серьез­ной критике после Первой мировой войны. Потерпев пораже­ние на фронте, немцы, по возвращении домой, не находили более в работах Ратцеля конкретных ответов на новую ситуацию Германии. Фактически, его предложения оказались очень академичными и даже непонятными. Они более не используют­ся теми, кто считал себя преданными послевоенными договора­ми: им не хватало экзальтации немецкого величия и стремле­ния к расширению территорий. Все это потом найдет отраже­ние в работах Карла Хаусхофера, которого долго будут рассмат­ривать как ниспосланного Провидением человека.

И тем не менее, политическая география Ратцеля предваря­ет собой появление геополитики. Однако, как отмечает Мишель Коринман, для того чтобы геополитика возникла, нужно было отказаться от органицисткого и биологического видения чело­веческой географии. Однако в силу ряда причин, включая и до­стигнутый к тому времени уровень политической географии, этого не было сделано.

Р. Челлен (1864—1922).

Рудольф Челлен — автор термина «гео­политика»[1], швед по национальности, но германофил душой, считал себя учеником Ф. Ратцеля. Он рассматривал новую на­уку — геополитику как часть политологии, в свою очередь от­почковавшуюся в конце XIX — начале XX вв. от социологии. Понятие «геополитика» Челлен определил так: это наука о го­сударстве как географическом организме, воплощенном в про­странстве. Иначе он говорил так: геополитика — это «изучение государства, рассматриваемого как географический организм, или как пространственный феномен, т.е. как земля, террито­рия, пространство или, точнее, как страна».

Будучи профессором политических наук и истории в швед­ских университетах Гётеборга и Упсалы, шведский парламента­рий и германофил, Челлен был продолжателем дела Ф. Ратцеля. Он придает священный характер пространству, которое являет­ся источником жизни и силы государства. Пространство, по Челлену, являет собой материальное основание нации и лежит в истоке государства, существующего именно пространственно. В своей главной работе «Государство как форма жизни» (1916) Челлен писал: «Государство — не случайный или искусствен­ный конгломерат различных сторон человеческой жизни, удер­живаемый вместе лишь формулами законников; оно глубоко укоренено в исторические и конкретные реальности, ему свой­ствен органический рост, оно есть выражение того же фунда­ментального типа, каким является человек. Одним словом, оно представляет собой биологическое образование или живое су­щество». Как таковое, государство следует закону роста, ибо «сильные, жизнеспособные государства, имеющие ограничен­ное пространство, подчиняются категорическому императиву расширения своего пространства путем колонизации, слияния или завоевания».

Как и Ратцель, к государству Челлен подходил как к живому организму со сложной структурой, развивающемуся в про­странстве. Государство как организм имеет не только «тело» в виде пространства, но и «душу», представленную нацией. Госу­дарство как биологический организм, стоящий над индивидами и одновременно включающий их, обладает особым видом «ра­зума» и наделено волей к власти. Ему как единичному существу приходится вести борьбу за существование, которая поглощает часть его сил и влечет за собой определенной силы трение с окружением.

В работе «Государство как форма жизни» Челлен анализиру­ет анатомию силы и ее географические основы. Он полагает, что необходимо сочетать пять взаимосвязанных между собой элементов политики. Как система государство состоит из сле­дующих важнейших жизненных сфер:

Ø      государство как географическое пространство;

Ø      государство как народ;

Ø      государство как хозяйство;

Ø      государство как общество;

Ø      государство как управление.

Силу государства Челлен определял как функцию от указанных пяти его свойств. В соответствии с этим наука о государстве должна состоять из пяти дисциплин: геополитика, экополитика, демополитика, социополитика и кратополитика.

Под хозяйством Челлен понимал способность государства существовать с помощью имеющихся на его территории соб­ственных ресурсов, положение государства в мировом хозяй­ственном обороте и экономическую политику, включая пробле­мы свободы торговли и протекционизма, а также колонизации, нацеленной на отыскание новых источников сырья и рынков сбыта. Челлен стоял на позициях автаркии, т.е. пытался создать концепцию экономически самодостаточного, закрытого госу­дарства — защищенного «народного дома».

Народ он характеризовал в культурном, этническом и демо­графическом отношениях. Социальный состав населения пони­мался им как коммунальная организация населения и его клас­сов, например организаций рабочих.

Форму государственного правления он отождествлял с консти­туционной и административной структурой. Челлен говорил и о границах государственной власти в отношении свобод граждан. Речь шла, с одной стороны, о свободе совести, свободе печати, свободе собраний и других правах, а с другой — об обязанностях платить налоги, воинской повинности, обязательном школьном обучении и т.д.

Челлен, подобно Ратцелю, считал, что государство рождает­ся, живет и умирает. Оно соперничает с другими державами. Сохранение и увеличение пространства является гарантией вы­живания государства. Такая постановка вопроса вполне понят­на, так как для Челлена центральным вопросом геополитики является давление на государство со стороны внешнего окружения. Такое давление усиливается или облегчается политическими союзами и иными подобными соглашениями. Географическое положение, по Челлену, в известном смысле, может быть при­знанным «ключом ко всей политике». Он считал, что буферное или периферийное положение государства всегда является при­влекательным для политического давления.

Существенное значение придавал Челлен морфополитике — учению о форме государственной территории. Идеальной фор­мой территории государства он рассматривал круг. Подобные очертания имеют далеко не все государства. Те, кто имеет про­долговатую форму (например, Норвегия), проигрывают с гео­политической точки зрения. К сказанному он добавлял, что размер государства составляет фундамент его мощи.

Челлен полагал, что государства, как мы их наблюдаем в ис­тории, являются, подобно людям, чувствующими и мыслящими существами. Они развиваются в соответствии с правилами «борьбы за существование». Челлен писал: «Они также сущест­вуют на поверхности земли благодаря собственной жизненной силе, благодаря благоприятному стечению обстоятельств и бла­годаря естественному отбору, находясь в состоянии постоянной конкуренции друг с другом, то есть борьбы за существование, мы видим, как они рождаются и вырастают, мы видим также, как они, подобно другим организмам, увядают и умирают».

«Борьба за существование» в жизни государства является борьбой за пространство. «Жизнеспособные государства, чье пространство ограничено, подчинены категорическому полити­ческому императиву: расширить свою территорию путем коло­низации, объединения или завоеваний различного рода».

Войны, по Челлену, являются совершенно естественными событиями, которые всегда будут иметь место, так же как и рост государственного организма. Борьба за пространство подчиняет­ся вечным законам природы. Одновременно Челлен выдвинул важный закон геополитики, согласно которому лишь великая держава, опираясь на свое военное могущество, выдвигает тре­бования и простирает влияние далеко за пределы своих границ. «Великие державы являются экспансионистскими государства­ми» — этот вывод Челлена остается одним из самых значитель­ных.

При «неизбежном росте государства» плохи дела у малых стран и народов, так как чем больше возникает великих госу­дарств, тем больше падает курс малых. Поэтому «малые госу­дарства... или вытесняются на периферию, или сохраняются в пограничных районах, или исчезают». И понятия справедли­вости или несправедливости здесь не должны применяться.

Отец термина «геополитика» считал, что на основе глубоко­го изучения отдельного государства могут быть сформулирова­ны самые общие принципы и законы, соответствующие всем государствам и во все времена. Ведущим принципом является сила государства. И он делает вывод, что сила — более важный фактор для поддержания существования государства, чем за­кон, так как закон поддерживается только силой. В силе госу­дарства Челлен находит еще одно доказательство своего тезиса, что государство — живой организм. И если закон вводит нрав­ственно-рациональный элемент в государстве, то сила дает ему естественный органический импульс.

После Первой мировой войны, Версальского соглашения Челлен обосновал тезис о трех географических факторах, игра­ющих главную роль в глобальной геополитике. Таковыми фак­торами он называет расширение территории, территориальную монолитность и свободу передвижения. Он утверждает, что Великобритания в большей степени, чем многие другие страны, обладает свободой передвижения, благодаря мощному морско­му флоту и, следовательно, обеспечивает себе господство на морских путях, а также владеет другим фактором — расширени­ем территории (большие колониальные владения), но не обла­дает территориальной монолитностью: ее империя, занимая в ту пору 24% поверхности земного шара, была разбросана по всем частям света. В этом слабая сторона английской поли­тики.

Россия, по его мнению, обладает протяженной территори­ей, монолитностью, но у нее нет свободы передвижения, так как доступ России к теплым морям ограничен.

У Германии, согласно Челлену, нет ни протяженной терри­тории, ни свободы перемещения (выход в открытые моря у нее был через Гамбург, Киль, однако Вестфальские договоры 1648 г. после Тридцатилетней войны закрепили за голландцами и шве­дами владение устьями рек), но она, однако, обладала террито­риальной монолитностью и единым этносом.

У США все три пространственных фактора были благопри­ятны: и протяженное пространство, и свобода перемещения, и территориальная монолитность.

У Японии имелась территориальная монолитность и свобо­да перемещения в зоне самого большого Тихого океана, но не было достаточной протяженности территории.

Челлен сформулировал и предмет геополитики: «Геополити­ка — это исследование фундаментальных качеств пространства, связанных с землей и почвой. Это изучение создания Империи и происхождения стран и государственных территорий».

Таким образом, Челлен вошел в науку и политику не только как автор новой категории, но и как разработчик ряда концеп­ций, которые были положены в основу политики Третьего рей­ха.

Ф. Науманн (1860 –1919).

Фридрих Науманн, известный немецкий политический деятель, публицист и геополитик. В многочисленных статьях, брошюрах и книгах по вопросам веры, искусства, экономики, внутренней и внешней политики Науманн проводил идею христианского национального социализма. Пытался совместить политическую систему демократии, социалистический идеал в рамках немецкой нации и идею объединенного германского государства.

В начале первой мировой войны, когда немецкие войска имели впечатляющие успехи на фронте, Науманн выпустил книгу «Что будет с Польшей?» (Берлин, 1914), в которой предлагал при перекройке карты Европы после окончания войны возродить польскую государственность. Этим он обозначил свою геополитическую позицию: отделиться польской территорией от России, чтобы объединиться в центре Европы.

Уже в ходе войны Ф. Науманн опубликовал книгу «Срединная Европа» (Берлин, 1916), которая содержала популярный и широкообсуждавшийся в немецкоговорящей среде геополитический проект союза германских и других, втянутых в орбиту немецкого влияния центральноевропейских стран. Эта небольшая книга объемом всего в 136 страниц сделала имя Науманна известным во многих европейских странах, в том числе в России (перевод книги вышел в Петрограде  в 1918 году).

Следует заметить, что идея Срединной Европы не принадлежит только Науманну. До него эту идею, как панацею для Германии от внешней опасности на западе (Англия, Франция) и Востоке (Россия) высказывали и разрабатывали Йозеф Парч («Срединная Европа», 1906),  Рудольф Челлен («Великие державы», 1910), Франц Лист («Среднеевропейский союз государств», 1914), другие геополитики.

Исходным пунктом исследования Науманна является идея великих держав, как вершителей мировой геополитики. Причем понятие «великая держава» с изменением масштабов политики тоже меняется. Таковыми, по мнению Науманна, уже нельзя считать ни Германию, ни Австро-Венгрию. Вот почему им следует объединиться, а для расширения «жизненного пространства» присоединить соседние страны или части их территории, с немецким населением. Далее он переходит к решению практических вопросов построения Срединной Европы.

Проект Ф. Науманна, несмотря на сравнительно небольшой объем книги, выгодно отличается от предшествующих концепций всесторонней теоретической проработанностью (в религиозном, этническом, правовом, экономическом, военно-стратегическом и геополитическом аспектах), конкретностью и реалистичностью. В восьми главах своего произведения Науманн сумел рассмотреть вопросы состава Срединноевропейского союза государств (Германия, Австрия, Венгрия, центральноевропейские страны, которые существовали тогда или могли быть образованы путем отделения от Австро-Венгерской империи), его географического положения, соотношения сил в военной области и мировой экономике, решения национальных и конфессиональных проблем; таможенные и конституционные вопросы становления Срединной Европы.

Кроме того, он высказывает интересные мысли по поводу послевоенного мироустройства и места Срединной Европы в нем. Науманн считал, что человечество еще не созрело для того, чтобы «слиться» во всемирном государстве. Следовательно, в течение продолжительного времени отдельные крупные государства будут «бороться за право управления судьбой народов». Признанными «центрами сильного господства» он считал Британскую империю, США, Россию. К возможным мировым державам ближайшего будущего Науманн отнес Японию и Китай. Другие державы, даже обладающие большими территориями, например, Индия, некоторые страны Южной Америки и Африки вряд ли в обозримом времени смогут стать «центрами первого разряда». Державы, ставшие центрами силы или «планетные государства» (США, Великобритания, Россия) притягивают к себе «народы-спутники», которые, несмотря на то, что имеют собственную культуру, «служат усилением» великих держав и следуют  по их пути развития. «Вокруг планетных государств плывет еще не организованная масса мелкого национального элемента в виде комет, которые именуют себя нейтральными, потому что они не принадлежат ни к одной из великих солнечных систем… Но поздно или рано каждой из них придется куда-нибудь примкнуть, потому что в мире великих державных групп вряд ли могут еще долго продержаться столь крохотные государства».

К. Хаусхофер (1869—1946).

Идеи Р. Челлена, считавшего поражение Герма­нии в Первой мировой войне случайным, были усвоены и разви­ты в 20—30-е гг. XX в. германским ученым Карлом Хаусхофером, который стремился осмыслить сущность политики в планетарной перспективе, внеся уточнение в понятия «жиз­ненного пространства» и глубинные мотивации феноменов «про­странственной экспансии». Это позволило предложить прежде всего немецкому государству средства и интеллектуальные воз­можности для действия и влияния на ход событий. Иными сло­вами, он стремился дать государству «географическое сознание». В отличие от Ф.Ратцеля, взгляды которого носили в значитель­ной мере академический характер, К.Хаусхофер разрабатывает предельно конкретные концепции. Стремление открыть новые вехи, определяющие государственную политику, принесло ему немалый авторитет в среде представителей немецкой интеллек­туальной элиты.

Хаусхофер родился в Мюнхене в профессорской семье. В молодом возрасте Хаусхофер избирает карьеру професси­онального военного. В 1889 г. он вступает в ряды баварского офицерского корпуса, члены которого вместе с чиновниками, земельными собственниками, представителями крупного капи­тала, церковнослужителями и представителями искусства и на­уки представляли собой высший слой общества, который в Ба­варии пользовался высоким социальным престижем.

В течение более чем 20 лет К. Хаусхофер пройдет все основ­ные ступени офицерской карьеры. Служба в армии, как отмечал сам Хаусхофер, дала ему опыт мышления в категориях «Суши». Будучи с 1908 по 1910 г. военным атташе немецкого посольства в Японии, Хаусхофер немало путешествовал по странам Азии, которые произвели на него неизгладимое впечатление и побуди­ли к изучению больших пространств. В Японии он знакомится с семьей японского императора и многими представителями вы­сшей аристократии. Будучи весьма наблюдательным человеком, он увидел и оценил рост могущества этой страны и пришел к выводу, что Япония скоро может стать соперником США в Азии.

После возвращения в 1911 г. в Герма­нию Хаусхофер регулярно публикует книги, посвященные геополитике в це­лом и геополитике Тихоокеанского региона в частности. Пер­вая его книга была посвящена Империи восходящего солнца («Великая Япония», 1913 г.), в которой он излагает свою поли­тическую концепцию: союз Германии, Японии и России, противо­стоящий англосаксонским амбициям.

В годы Первой мировой войны Хаусхофер служил на раз­ных командных должностях и войну закончил в чине генерал-майора. Адъютантом у него был Рудольф Гесс, будущий секре­тарь и заместитель Гитлера, с которым его связывала много­летняя дружба вплоть до полета Р. Гесса в Англию в 1941 г. В 1920-1930-е гг. Хаусхофер имел контакты с рядом высоко­поставленных нацистов — Риббентропом, Геббельсом, Гим­млером.

По окончании войны К. Хаусхофер принимает решение об окончании военной службы по состоянию здоровья, желая пол­ностью посвятить себя геополитике. И сразу же он приступает к написанию диссертации «Основные направления географического развития Японской империи, 1854—1919». После защиты диссертации К. Хаусхофер становится доцен­том Мюнхенского университета, где преподает географию. На­чинается академическая карьера будущего лидера немецкой геополитики.

Хаусхофер неоднократно высказывал мнение, что возрож­дение Германии может быть достигнуто при условии, если «люди с улицы научатся геополитически мыслить, а вожди — геополитически действовать». Для достижения этой двуединой цели Хаусхофер добился включения курса геополитики в учеб­ный план Мюнхенского университета и приобрел, таким обра­зом, поле деятельности для широкого распространения реван­шистских идей.

Как и многие его соотечественники, Хаусхофер чувствует себя униженным Версальским договором. Он активно включа­ется в борьбу за защиту немецких интересов. Он разоблачает расчленение Германии и границы, которые ей были навязаны победителями в войне. Он становится активным защитником германского государства как цивилизованного сообщества, в котором должны оказаться все немцы, и выступает за расшире­ние жизненного пространства, в рамках которого немецкая на­ция смогла бы реализовать свои возможности и способности.

Понятно, что такой подход ставил под вопрос европейский порядок, рожденный Версалем и навязанный немцам. Хаусхо­фер полагал, что восстановление немецкого могущества озна­чало бы объединение всех немецких народов под единым по­литическим авторитетом и в достаточном территориальном пространстве.

Вместе с тем Хаусхофер вносил свой вклад в просвещение немецкого правящего класса, указывая на ошибки прошлого с тем, чтобы они более не воспроизводились. Для этого необходи­мо было обладать планетарным видением и на его основе строить отношения между государствами. Основная ошибка, которая привела к поражению Германии в войне, по мнению К. Хаусхофера, состояла в том, что в ходе войны немецкое государство оказалось в изоляции. Немецкое военное руководство, не сумев учесть планетарное измерение войны, ограничилось лишь кон­тинентальным измерением своей стратегии.

В уроках, которые Хаусхофер извлек из Первой мировой войны, он приходит к выводу о необходимости осуществления союза немцев внутри государства и превращение последнего в опору континентального равновесия, вокруг которого нашли бы свое место и другие государства Европы.

К. Хаусхофер, путешествуя по стране, не упускал возмож­ности обращаться к студентам, чиновникам, представителям интеллигенции и деловых кругов Германии с призывом к борь­бе за «жизненное пространство». В разбитой и униженной Гер­мании Хаусхофер не увидел другой силы, способной возродить ее и реализовать геополитические идеи созданной им школы, кроме нацистов, и на службу их «планам мирового господства» он поставил свой научный потенциал.

Постепенно геополитика проникает в программу средней школы. «Журнал геополитики» заявлял, что «научная геогра­фия» должна быть заменена «патриотической географией». На страницах того же журнала появляются такие ключевые в пост­роениях Хаусхофера понятия, как «жизненное пространство», «кровь и почва», «власть и пространство, «пространство и положение», «нуж­да в пространстве», «большое пространство» и др., ставшие впоследствии выражениями нацистского лексикона.

Конечная цель геополитики К. Хаусхофера — восстановле­ние величия Германии. При этом границы, которые были навя­заны в Версале, по его мнению, должны были быть перекроены с таким расчетом, чтобы Германия обладала суверенитетом на всех немецких территориях, части которых она лишилась вслед­ствие действий союзников и политической слабости немецких руководителей. Не трудно видеть, что геополитика предстает в те годы средством борьбы за жизненное пространство немецкой нации.

К. Хаусхо­фер выводит закон границ и жизненного пространства: государства увеличиваются до тех пор, пока не достигнут площади, которая удовлетворяла бы их потребности в соответствии с их жизненным пространством, т.е. географического пространства, ограниченного естественны­ми и искусственными границами, внутри которых население располагало бы достаточными средствами для своего существо­вания. И потому совершенно нормальным считается тот факт, что границы не являются неподвижными, и они могут менять­ся в зависимости от динамики и амбиций народов и их потреб­ностей в пространстве.

Границы, по мнению Хаусхофера, носят временный харак­тер. В работе «Границы и их политическое значение», опубли­кованной в 1927 г., он указывает, что границы ни в коем случае не являются линиями юридического разделения, они являются ставкой в борьбе за существование в конечном мире.

Согласно Хаусхоферу, одно из предназначений государства состоит в том, чтобы обеспечивать расширение его пространс­тва. И он уточняет, что слабые государства предрасположены к территориальному статус-кво и стремятся утвердить неизмен­ность границ, прежде всего своих собственных.

Свою концепцию «геополитики» Хаусхофер определял сле­дующим образом: «Ее объектом является изучение основных жизненных связей сегодняшнего человека в сегодняшнем про­странстве... и ее целью является помещение индивида в естест­венную среду и координация феноменов, связывающих госу­дарство с пространством. Таким образом, — уточняет Хаусхо­фер, — оказывается возможным сделать предсказания в целях управления мировыми делами и устранить помехи на пути ра­ционалистической абстракции вещей и правления людьми».

Конечную цель геополитики Хаусхофер видел в восстановлении величия Германии. Фактически, в глазах Хаусхофера и его единомышленников, геополитика стала рассматриваться в качестве орудия, находящегося на службе по обеспечению страны необходимым жизненным пространством.

Отсюда он выводит необходимость реализации союза не­мцев внутри немецкого государства, который, в свою очередь, должен превратиться в опору континентального равновесия. Вокруг Германии определяли бы свою позицию другие госу­дарства.

Однако противостояние государств всегда имеет и планетар­ное измерение. Потому, согласно Хаусхоферу, мир должен быть объединен вокруг трех-четырех зон экспансии или влияния, каждая из которых образуется объединением вокруг самого сильного (первого ранга) государства. Если такое осуществить, то будет создана идеальная международная система.

По мнению Хаусхофера, Германия, обретя свои естествен­ные границы, должна стать основным государством Европы. Она должна господствовать в Африке и на Среднем Востоке и при этом опираться на дружественные государства. К числу та­ких друзей он относил, безусловно, Японию, зона влияния ко­торой должна была включать Восточную Азию, в том числе и Китай. Судьба индийского субконтинента в такой схеме оказы­валась во многом неопределенной. Фактически все зависело от России. Согласно Хаусхоферу, если бы Россия отказалась от коммунистической экспансии, то она могла бы господствовать в Индии, Иране и в ряде других стран Южной Азии. Если бы этого не произошло, то Индия должна была бы оказаться в зоне японского влияния, а Советский Союз подлежал бы рас­членению на ряд государств под непосредственным воздей­ствием Германии и в меньшей, правда, степени Японии. США, наконец, распространили бы свое влияние на Американском континенте.

Таким образом, для реализации такого проекта Германия должна была быть превращена в самое сильное государство Европы. Это является предварительным условием расширения жизненного пространства. Считая Центральную Европу оплотом Германии, Хаусхофер рассматривал Восток как главное направ­ление германской экспансии. Он был убежден, что жизненное пространство Востока даровано Германии самой судьбой. «Гер­манию, — писал он, — обвиняют в том, что мы проводим в жизнь план по натравливанию цветных народов на их «законных» гос­под в Индии и Индокитае... Мы же на самом деле, основываясь на работах англичанина Маккиндера, пропагандируем во всем мире идею о том, что только прочная связь государств по оси Германия — Россия — Япония позволит нам всем подняться и стать неуязвимыми перед методами анаконды англо-саксонского мира... Только идея Евразии, воплощаясь политически в про­странстве, дает нам возможность для долговременного расшире­ния нашего жизненного пространства».

Такую цель можно было осуществить лишь в том случае, если изменить существовавшие в те годы государственные гра­ницы. Это означало, что под вопрос автоматически ставился весь послевоенный мир. Не вызывает никакого сомнения, что реализация проекта Хаусхофера и его единомышленников могла быть только ито­гом войны. И потому, говоря о немецкой геополитике, мы не­избежно сталкиваемся с вопросом о степени влияния тезисов Хаусхофера на идейные позиции нацистского режима в Герма­нии, а значит, и его ответственности за преступления, в том числе и военные, совершенные в годы правления Гитлера.

Книги и лек­ции Хаусхофера читались и слушались с большим интересом и без какого бы то ни было недоверия. Никто не мог в те годы предположить, что идеи Хаусхофера могут быть поставлены на службу агрессивной политике и в но­вой форме идеологически обосновывать старые притязания не­мецких политиков на создание «Великой Германии».

В последние два-три десятилетия имя Хаусхофера как ученого, в известном смысле этого слова, реа­билитировано. Правда, это не значит, что со всем, что оставил после себя этот крупный геополитик, можно соглашаться.

Технология восхождения автора теории «жизненного про­странства» к вершинам политики национал-социалистов была проста. Одним из последователей Хаусхофера и по многим по­зициям близким к нему человеком был Рудольф Гесс, личный секретарь, а в дальнейшем заместитель Гитлера по национал-социалистической партии. Связи Хаусхофера с Гессом окрепли в Мюнхенском университете, где вел пре­подавательскую деятельность Хаусхофер, а Гесс руководил уни­верситетской нацистской организацией. Не вызывает сомне­ния, что Хаусхофер был для Гесса, что называется духовным наставником.

В 1923 г. сразу же после заключения Гитлера и Гесса в тюрь­му вследствие неудачного для них путча, Хаусхофер посещает их в Ландсбергской тюрьме и передает им книгу Ф. Ратцеля «Политическая география». В 1940 г. он писал: «Таково было пред­определение, что в 1924 году зачитанный том "Политической географии" стал одним из наиболее действенных, многократно проработанных экземпляров читаемого со святым пылом ма­ленького собрания книг Ландсбергской тюрьмы».

С этого момента начинается противоречивое сотрудничест­во Хаусхофера с национал-социалистами. Благодаря Гессу, Ха­усхофер несколько раз (больше десяти) встречался и беседовал с Гитлером в период между 1922 и 1938 гг. На основе этого про­тив него было выдвинуто обвинение в том, в частности, что он принимал участие в написании «Майн Кампфь в местах, посвя­щенных некоторым геополитическим категориям, что немецкий ученый отрицал. В мемуарах, написанных Хаусхофером после Второй миро­вой войны по просьбе американских властей, он решительно отвергал мысль о том, что будто бы вдохновлял нацистов и поддерживал действия немецких властей.

Нельзя сказать, что Хаусхофер находился при гитлеровском режиме в центре общественной жизни. Он никогда не был чле­ном нацистской партии и принадлежал к консервативному крылу националистического движения, ликвидированного гитлеризмом с помощью грубой силы.

В очень трудных условиях выпускался журнал Хаусхофера «Zeitschrift ftir Geopolitik», где с определенными оговорками ре­дактор с коллективом авторов стремился вести более или менее «объективный», «научный» анализ проблем геополитики. В ок­тябре 1945 г. К. Хаусхофер скажет: «То, что было написано и опубликовано после 1934 года, было сделано по принуждению и должно рассматриваться как таковое». Вряд ли это было ис­кренним признанием, учитывая общую ситуацию после круше­ния нацизма.

После Второй мировой войны К. Хаусхофер был объявлен «соучастником» Гитлера. 8 мая 1945 г. он был арестован амери­канскими войсками и подвергнут допросу, разделив участь тех, кого отнесли к категории видных нацистов. Осенью 1945 г. он выступил в качестве свидетеля на Нюрнбергском процессе. У него была очная ставка с Гессом, который, к немалому удив­лению многих, отрицал всякое знакомство с Хаусхофером.

По мнению многих ученых и биографов немецкого геопо­литика, Хаусхофер не оказывал особого влияния, во всяком случае, прямого влияния, на внешнюю политику Германии. И тем не менее, не вызывает сомнения связь его геополитичес­ких воззрений с немецкой (нацистской) идеологией и полити­ческой практикой. В этой связи необходимо отметить, что и геополитика, и мотивы экспансии нацистов имели общее осно­вание — феномен коллективного сознания немецкого народа, выражавшийся в чувстве территориальной ущемленности тес­ноты пространства. Этот феномен подкреплялся и взращивался, настойчиво внед­рялся в сознание широких народных масс.

Тем не менее, Хаусхофер постоянно находился в поисках идентичности своего учения. Вот как он определяет геополити­ку: «Геополитика есть наука об отношениях земли и политичес­ких процессов. Она зиждется на широком фундаменте полити­ческой географии, которая есть наука о политических организ­мах в пространстве и об их структуре. Более того, геополитика имеет целью обеспечить надлежащим средством политическое действие и придать направление политической жизни в целом. Тем самым геополитика становится искусством, именно — ис­кусством руководства практической политикой. Геополитика — это географический разум государства».

Он считал, что геополитика — самая верная помощница в политической деятельности. В 1928 г. Хаусхофер попытался сформулировать научную программу геополитики. В сборнике «Элементы геополитики» были предложены следующие поло­жения:

1.     Геополитика есть учение о зависимости политического со­бытия от земли.

2.     Она опирается на широкий фундамент географии, в особенности политической географии как учения о политических пространственных организмах и их структуре.

3.     Постигаемая географией сущность земных пространств дает геополитике те рамки, внутри которых должен совершаться ход политических событий, для того, чтобы им был обеспе­чен длительный успех. Конечно, носители политической жизни иногда выходят за эти рамки, однако раньше или позже зависимость от земли вновь и вновь будет давать себя чувствовать.

4.      В духе такого понимания геополитика стремится дать ору­жие для политической деятельности и указывать путь в по­литической жизни.

5.      Тем самым она становится теорией искусства, способной вести практическую политику до того места, где необходимо оторваться от твердой почвы. Только так может совершить­ся скачок от знания к умению, а не от незнания; в послед­нем случае он, безусловно, больше и опаснее.

6.      Геополитика стремится и должна стать географической со­вестью государства.

Изложенные основы геополитики не давали большого простора для обоснова­ния экспансионистской и особенно расистской внешней поли­тики гитлеровской Германии. Взяв геополитику на свое вооружение, гитлеровцы дополнили ее на­цистскими рассуждениями и превратили ее в «краеугольный камень национал-социалистического воспитания».

Это и нанесло сокрушительный удар по геополитике. Тра­гичной оказалась и судьба Хаусхофера. Не выдержав ударов судьбы и крушения всех надежд, 10 марта 1946 г. он вместе со своей женой совершил самоубийство. Такой окончательный приговор вынесли себе сами супруги Хаусхоферы.

Новый Евразийский порядок.

Подобно другим геополитикам, К.Хаусхофер выступал с по­зиций планетарного дуализма «морские силы» против «конти­нентальных сил», или «талассократия («власть посредством моря») против теллурократии («власть посредством земли»). Планетарный дуализм открывал для него все тайны международ­ной политики. Показательно, что термин «Новый порядок», ко­торый активно использовали нацисты, а в наше время в форме «Новый мировой порядок» — американцы, впервые был упо­треблен в Японии, где Хаусхофер имел контакты с теми сила­ми, которые принимали самые ответственные решения относи­тельно картины пространства с позиций перераспределения влияния в Тихоокеанском регионе.

Исходя из признания планетарного дуализма «морской силы» и «сухо­путной силы», Хаусхофер полагал, что само положение Герма­нии в Центре Европы делало ее естественным противником за­падных морских держав — Англии, Франции, а в перспективе и США.

Исходным пунктом в конструкции Хаусхофера было его ир­рационально враждебное отношение к Великобритании, кото­рую он считал морским пауком, в центре огромной паутины, охватившей все океаны и территории. Его ненависть к Англии и США, как к морским державам, основывалась и на том, что эти страны создавались на принципах морского пиратства, не были связаны с почвой, нацией и при этом хотят создать безгранич­ный и аморфный хозяйственный концерн, эксплуатирующий весь мир и вызывающий войны. Особую ненависть Хаусхофер испытывал к Соединенным Штатам: «американцы — это дей­ствительно единственный народ на земле, на который я смотрю с глубокой ненавистью, как смотрят на фальшивое, жрущее, хан­жеское, бесстыдное хищное животное», — писал он.

Сами «талассократические» геополитики также не скрывали своего отрицательного отношения к Германии и считали ее (на­ряду с Россией) одним из главных геополитических противни­ков «морского» Запада. Следовательно, будущее на­циональной Великой Германии лежало в геополитическом про­тивостоянии Западу и особенно англосаксонскому миру.

Вот почему Хаусхофер и его последователи выступали и вы­ступают за создание «континентального блока», или оси Берлин-Москва—Токио. Это была по существу идея большого континен­тального евроазиатского союза. Теоретически доказывалось, что культура Германии — это западное продолжение азиатской традиции. За всем этим, очевидно, стоял расчет на ресурсы России и другие необжитые районы Евразии.

Преодоление континентальности путем продвижения к мо­рям и океанам Хаусхофер считал проявлением «воли к про­странству» у нации. Чем труднее осуществляется этот выход, тем больше воли нужно проявить нации.

Это был единственный полноценный и адекватный ответ на стратегию противоположного лагеря. Хаусхофер в статье «Кон­тинентальный блок» писал следующее: «Евразию невозможно задушить, пока два самых крупных ее народа — немцы и рус­ские — всячески стремятся избежать междоусобного конфлик­та, подобно Крымской войне или войне 1914 года: это аксиома европейской политики». Там же он цитировал американца Го­мера Ли: «Последний час англосаксонской политики пробьет тог­да, когда немцы, русские и японцы соединятся».

Эта линия получила название Ostorientierung, т.е. «ориента­ция на Восток», поскольку предполагала самоидентификацию Германии, ее народа и ее культуры как западного продолжения евразийской, азиатской традиции. В этой связи следует подчеркнуть, что концепция «открыто­сти Востоку» у Хаусхофера совсем не означала «оккупацию сла­вянских земель». Речь шла о совместном цивилизационном уси­лии двух континентальных держав, — России и Германии, — которые должны были бы установить «Новый Евразийский поря­док» и переструктурировать континентальное пространство Мирового Острова с тем, чтобы полностью вывести его из-под влияния «морской силы». Расширение немецкого Lebensraum планировалось Хаусхофером не за счет колонизации русских земель, а за счет освоения гигантских незаселенных азиатских пространств и реорганизации земель Восточной Европы.

Хаусхофер гениально предугадал ориентацию геополити­ческих устремлений США по линии Запад-Восток, и он счи­тал, что эта геополитическая экспансия при ее завершении «создает основу для самой серьезной угрозы для мира, так как она несет в себе возможность порабощения Соединенными Штатами всей планеты».

Однако на практике все выглядело не так однозначно. Чис­то научная геополитическая логика Хаусхофера, логически приводившая к необходимости создания «континентального блока» с Москвой, сталкивалась с многочисленными тенденциями иного свойства, также присущими немецкому националь­ному сознанию.

Национал-социалистический расизм входил в прямое про­тиворечие с геополитикой или, точнее, неявно подталкивал немцев к обратной, антиевразийской, талассократической стра­тегии. С этой точки зрения Германии следовало бы изначально заключить союз с Англией и США, чтобы совместными усилиями противостоять СССР. Но, с дру­гой стороны, был еще слишком свеж унизительный опыт Вер­саля. И из этой двойственности вытекает вся двусмысленность международной политики Третьего Рейха. Эта политика посто­янно балансировала между талассократической линией, внешне оправданной расизмом и антикоммунизмом (антиславянский настрой, нападение на СССР, поощрение католической Хорва­тии на Балканах и т.д.) и евразийской теллурократии, основан­ной на чисто геополитических принципах (война с Англией и Францией, пакт Молотова—Риббентропа и т.д.)

Будучи ангажированным для решения конкретных политических проблем, Хаусхофер был вынужден подстраивать свои теории под политическую конкретику. Отсю­да его контакты в высших сферах Англии. Кроме того, заключе­ние антикоминтерновского пакта, т.е. создание оси Берлин-Рим-Токио, Хаусхофер внешне приветствовал, силясь предста­вить его предварительным шагом на пути к созданию полно­ценного «евразийского блока». Он не мог не понимать, что антикоммунистическая направленность этого союза и появление вместо центра Heartland (Москвы) полуостровной второстепен­ной державы, принадлежащей к Rimland, есть противоречивая карикатура на подлинный «континентальный блок».

Но все же такие шаги, продиктованные политическим кон­формизмом, не являются показательными для всей совокуп­ности геополитики Хаусхофера. Его имя и идеи полноценней всего воплотились именно в концепциях «восточной судьбы» Германии, основанной на крепком долговременном евразий­ском союзе.

А. фон Тирпиц (1849-1930).

Альфред Тирпиц родился в Пруссии в семье небогатого бюргера, не принадлежавшего к касте прусского юнкерства, но сумел стать офицером германского военно-морского флота и далеко продвинуться по служебной лестнице. В 1890 году он был уже начальником штаба Балтийского флота. Находясь в этой должности, он представил Вильгельму II доклад о путях развития военно-морского флота Германии и был назначен начальником главного штаба ВМФ (1891). Именно ему была поручена разработка военно-морской стратегии открытого моря, которая включала в себя строительство крупных надводных кораблей (крейсеров, линкоров) и подводных лодок, способных вести боевые действия на просторах Северного, Балтийского морей, а главное, контролировать океанские коммуникации в Атлантике, с целью противостоять господству английских и американских ВМС, навязывать свою стратегию боевых действий.

В 1896 году Тирпиц в должности командующего азиатской крейсерской эскадрой подготовил операцию по захвату китайского порта Циндао и руководил созданием там военно-морской базы, как стратегического опорного пункта Германской империи в Индо-Китае.

В 1897 году Тирпиц был назначен морским министром и находился на этом посту более 18 лет (до 1916 г.). Несмотря на свою личную «морскую судьбу», соответствующий высокий ранг (он стал гросс-адмиралом в 1911 г.) и пост Тирпиц никогда не был приверженцем теории превосходства морской мощи над сухопутной. Как государственный деятель он хорошо представлял себе континентальное положение Германии. В то же время, он не поддерживал стремление юнкерских кругов к развязыванию войны и решению геополитических проблем Германской империи за счет захвата территорий своих соседей, в первую очередь России (восточная стратегия). Ведь такая стратегия делала флот подчиненной армии «игрушкой».

Тирпиц был сторонником стратегии «Срединной Европы», т. е. мирного, торгово-экономического и культурного проникновения объединенной Германии и Австро-Венгрии сначала на Балканы, затем в Турцию и далее через Багдад к Индийскому океану.  В этой стратегии немецкий торговый и военно-морской флот играл бы решающую роль, тем более, что Австро-Венгерская империя морского флота не имела вообще. Эта геостратегия, стратегия южного направления, предполагала и продвижение германского капитала и культуры в Африку и  дальнейшую конкуренцию их с ведущими колониальными державами во всем мире. Если говорить о партийно-идеологической окраске, то «южная» геостратегия германского империализма выдвигалась и поддерживалась национал-либеральной партией, а «восточная» - консерваторами. 

Таким образом, строительство флота открытого моря, которым непосредственно руководил Тирпиц, вписывается в «южную» экономо-культурную, более мирную, колониальную стратегию, опирающуюся на интересы торговой и промышленной буржуазии, стремящееся к «мирной» борьбе за сырьевые ресурсы и рынки сбыта.

Следует отметить, что деление германских геополитиков на «военных» и «мирных», сухопутных и морских носит условный характер. Интересы германского колониализма XIX века лишь в начальной стадии передела мира отдавали предпочтение той или иной геополитической стратегии. В дальнейшем, с учетом того, что Германии противостояли такие державы как Великобритания, США, Россия и Япония, предполагалось получить преимущество и на суше, и на море. Только таким образом можно было выиграть борьбу за мировое господство.

Закат политической карьеры гросс-адмирала Тирпица произошел во время первой мировой войны, когда он объявил неограниченную подводную войну на Атлантике, в которой начали гибнуть в числе прочих американские сухогрузы и пассажирские лайнеры, что вынудило США объявить войну Германии.

В «Воспоминаниях», написанных Тирпицом после выхода в отставку, хорошо видно геостратегическое мышление автора, сумевшего подняться над классовыми и военно-корпоративными интересами, выросшем из военно-морского стратега в крупного общенационального политика. В то же время он хорошо знал механизмы взаимодействия гражданских публичных политиков и военных стратегов, прекрасно понимал противоречия между морской стратегией «парадного хода в мир через Атлантический океан» и континентальной геостратегией продвижения по линии Берлин-Вена-Балканы-Стамбул-Багдад-Басра, между попытками заключить стратегический союз с Великобританией и стремлением к объединению усилий Германии, России и Японии, а может быть и Франции, в борьбе с британским морским могуществом.

Карл Шмитт (1888-1985).

Главным представителем географической науки о праве, или геоюриспруденции в Германии был К. Шмитт. Он известен как выдающийся юрист, политолог, философ, историк. Все его идеи неразрывно связаны с геополитическими концепциями, и основные его ра­боты посвящены именно осмыслению геополитических факто­ров и их влиянию на цивилизацию и политическую историю.

К. Шмитт занимал жестко критическую позицию в отношении Версальского договора, а также полити­ки и практики Веймарской республики. Он выступает в эти годы с позиций сторонника «авторитарного государства». Как и большинство немецкий интеллигенции, К. Шмитт в целом доброжелательно воспринял факт прихода к власти Гит­лера. Следствием этого стало то, что политическая и партийная позиция Шмитта сдвинулась вправо. Если ранее он разделял линию католической Партии центра, трансформировавшейся в Христианско-демократическую народную партию (ХДНП), то теперь под влиянием политизации и поляризации общества сблизился с Немецкой национальной народной партией (НННП), которая стала естественным союзником национал-соцалистов. Лидеры этой партии после прихода к власти Гитле­ра заняли влиятельные государственные посты. Не был обделен и Шмитт: он получил пост прусского государственного советни­ка и должность профессора в Берлинском университете. Есть данные, что после самороспуска НННП Шмитт вступил в нацистскую партию.

Однако, будучи проницательным человеком, наделенным способностями анализа политических реалий, Шмитт быстро разочаровывается в новой власти. Публикует ряд статей, содер­жание которых расходится с нацистскими взглядами и позици­ями. Начиная с 1936 г., Шмитт полностью посвящает себя препо­давательской деятельности.

Отношения Шмита с национал-социалистическим режимом были двойственными. С одной стороны, его теория, безусловно, повлияла на нацистскую идео­логию. Особенным успехом пользовались его политологичес­кие книги «Политическая теология» и «Понятие политического», в которых Шмитт дал развернутую характеристику либерально­го права и идее «правового государства». В этих текстах уже даны очертания всего последующего интеллектуального твор­чества Шмитта — в них заметен предельный политический ре­ализм, стремление освободить политологические проблемы от гуманитарной риторики, сентиментального пафоса, социаль­ной демагогии. Это не вполне соответствовало национал-соци­алистическому духу.

Вместе с тем, вся концепция Шмитта была основана на фундаментальной идее прав народа (Volksrechte), которые он противопоставлял теории «прав человека». В его понимании всякий народ имел право на культурную суверенность, на со­хранение своей духовной, исторической и политической иден­тичности. Такой подход был характерен для некоторых нацио­нал-социалистов, считавших эту идеологию универсальной и применимой для всех народов земли. Но доминирующей лини­ей режима стал именно пангерманизм, основанный на шови­низме и узко националистическом подходе. Поэтому Шмитт с его теорией «прав народов», подвергался резкой критике, осо­бенно со стороны идеологов СС.

На Нюрнбергском процессе была предпринята попытка причислить Шмитта к «военным преступникам» на основании его сотрудничества с режимом Гитлера. В частности, ему инк­риминировалось «теоретическое обоснование легитимности во­енной агрессии». После детального знакомства судей с сутью дела обвинение было снято. Сразу же после этого решения Шмитт возвращается в свой родной город Плеттенберг, где продолжает вести научные исследования. Нужно сказать, что Шмитт, как и Хайдеггер, Юнгер и другие «консервативные ре­волюционеры», стал персоной нон грата в мировом научном сообществе, и его труды долгое время совершенно игнорировались. Жюльен Френ — один из крупнейших французских поли­тологов свидетельствует, что одно только упоминание имени К. Шмитта долгие годы вызывало открытое чувство враждеб­ности среди значительной части ученых университетских кру­гов. И это не удивительно, если учесть, что Шмитт является автором понятия «врага» в политике.

Только в 1970-е гг., благодаря колоссальному влиянию на юридическую мысль некоторых левых, социалистических мыс­лителей, труды Шмитта стали постепенно реабилитироваться. В настоящее время он признан классиком политологии и юрис­пруденции. Многие его труды изданы за рубежом и широко ис­пользуются как учеными, так и теми молодыми людьми, кото­рые только приобщаются к науке.

К. Шмитт, совершенно в духе геополитического подхода, утверждал изначальную связь политической культуры с про­странством. Не только Государство, но и вся социальная реаль­ность и особенно право проистекают из качественной органи­зации пространства.

Отсюда Шмитт вывел концепцию «номоса». Этот греческий термин —«номос» — обозначает «нечто взятое, оформленное, упорядоченное, организованное» в смысле пространства. Шмитт показывает, что «номос» есть такая форма организации бытия, которая устанав­ливает наиболее гармоничные соотношения как внутри соци­ального ансамбля, так и между этими ансамблями. «Номос» — выражение особого синтетического сочетания субъективных и объективных факторов, органически проявляющихся в созда­нии политической и юридической систем. В «номосе» проявля­ются природные и культурные особенности человеческого кол­лектива в сочетании с окружающей средой.

В книге «Номос земли» Шмитт показывает, каким образом специфика того или иного земного пространства влияла на развивающиеся в нем культуры и государства. Он сопоставляет между собой различные исторические «номосы», особенно под­черкивая фундаментальный дуализм между отношением к про­странству кочевников и оседлых народов.

Первый «номос» Земли существовал до Великих географичес­ких открытий, когда не были еще известны все океаны и Америка, и поэтому у людей не было глобального представ­ления о планете. Каждый многочисленный народ считал себя центром мира и воевал с «чистой совестью» до тех пор, пока не наталкивался на границу, т.е. на организованное во­енное сопротивление по защите территории со стороны другого народа.

Великие географические открытия разрушили первый «но­мос», а открывателями второго «номоса» Земли стали евро­пейские народы, которые разделили планету между собой. Суша была поделена, но зато море было свободным. Самая богатая морская держава Англия постепенно захватила ми­ровые океаны (океанские транспортные пути) и установила равновесие между «Землей и Сушей». Особая расстановка сил была на европейской континентальной части, где рав­новесие не терпело гегемонии ни одной из континенталь­ных держав. В результате гарантом стабильности и здесь была Англия. Европоцентрический второй «номос» был раз­рушен Первой мировой войной.

Образовался третий «номос» Земли. Земля распалась на две половины: восточную и западную. Эти части пришли к со­стоянию «холодной войны», а при случае и «горячей». Вот как это характеризует сам К. Шмитт: «Но за географической противоположностью вырисовыва­ется более глубокое и изначальное противопоставление. Доста­точно посмотреть на глобус и увидеть, что называется сегодня Востоком — это огромные континентальные массы суши. Для сравнения: огромные пространства западного полушария по­крыты великими планетарными морями, Атлантическим и Тихим океанами. Так не скрывается ли за противостоянием Востока и Запада противостояние между континентальными и морскими мирами, противоположности земного и морского начал?»

Но самый важный вывод из анализа «номоса» Земли заклю­чался в том, что Шмитт вплотную подошел к понятию глобаль­ного исторического противостояния между цивилизациями Суши и цивилизациями Моря. Исследуя «номос» Земли, он столкнулся с его качественной, сущностной противоположнос­тью «номосу» Моря. Это привело его к созданию особой геопо­литической методологии для осмысления политической исто­рии мира. «Суша—Море» — с помощью этой пары противопо­ложностей Шмитт надеялся внушить необходимость перейти от «планетарного мышления категориями силы» к «мышлению законами организации простран­ства» с тем, чтобы осуществи­лась «глобальная организация пространства», соответствующая «планетарному пространственному сознанию».

В 1942 г. К. Шмитт выпустил важнейший труд — «Земля и Море». Вместе с более поздним текстом «Планетарная напря­женность между Востоком и Западом и противостояние Суши и Моря» этот труд представляет собой важнейший документ гео­политической науки.

Смысл противостояния Суши и Моря у Шмитта сводится к тому, что речь идет о двух совершенно различных, несводимых друг к другу и враждебных цивилизациях, а не о вариантах еди­ного цивилизационного комплекса. Это деление почти точно совпадает с картиной, нарисованной Маккиндером, но Шмитт дает основным ее элементам — талассократии («морская сила») и теллурократии («сухопутная сила») — углубленное философ­ское толкование, связанное с базовыми юридическими и этичес­кими системами. Любопытно, что Шмитт использует приме­нительно к «силам Суши» имя «Бегемот», а к «силам Моря» — «Левиафан», как напоминание о двух ветхозаветных чудовищах, одно из которых воплощает в себе всех сухопутных тварей, а дру­гое — всех водных, морских.

Этически Шмитт находится на стороне Моря. Это видно, на­пример, из сравнения символов Моря и Суши — Корабля и Дома. «Корабль — основа морского существования людей, подобно тому, как Дом — это основа их сухопутного существования. Ко­рабль и Дом не являются антитезами в смысле статического полярного напряжения; они представляют собой различные ответы на разные вызовы истории. Итак, в центре сухопутного сущест­вования стоит Дом. В центре морского существования — Ко­рабль. Дом (Суша) — это покой, Корабль (Море) — это движе­ние. В силу движения Корабль обладает иной средой и иным горизонтом. Технические открытия, лежащие в основе про­мышленной революции, только там на самом деле приведут к индустриальной революции, где сделан шаг к морскому суще­ствованию, — отмечает Шмитт. — Только при освоении Океана Корабль становится настоящей антитезой Дома».

«Номос» Земли существует безальтернативно на протяже­нии большей части человеческой истории. Все разновидности этого «номоса» характеризуются наличием строгой и устойчи­вой легислативной (и этической) формы, в которой отражается неподвижность и фиксированность Суши, Земли. Совокупность версий «номо­са» Земли составляет то, что принято называть историей «тра­диционного общества».

Лишь с открытием Мирового Океана в конце XVI в. ситуация меняется радикаль­ным образом. Человечество (и в первую очередь остров Англия) начинает привыкать к «морскому существованию», начинает осознавать себя Островом посреди вод, Кораблем.

Но водное пространство резко отличается от сухопутного. Оно непостоянно, враждебно, отчуждено, подвержено постоян­ному изменению. В нем не зафиксированы пути, не очевидны различия ориентации. «Номос» Моря влечет за собой глобаль­ную трансформацию сознания. Социальные, юридические и этические нормативы становятся «текучими». Рождается новая цивилизация. Шмитт считает, что Новое время и технический рывок, открывший эру индустриализации, обязаны своим существованием геополитическому феномену — переходу челове­чества к «номосу» Моря.

Так геополитическое противостояние англосаксонского мира «внешнего полумесяца» приобретает у Шмитта социаль­но-политическую дефиницию. «Номос» Моря есть реальность, враждебная традиционному обществу. Геополитическое проти­востояние сухопутных держав с морскими обретает важнейший исторический, идеологический и философский смысл.

Нужно сказать и о том, что Шмитт предрекал великую цивилизационную катастрофу, связанную с переходом от «старого номоса» планеты к современному, когда нарушено равновесие между Морем и Землей. По его мнению, это связано с тем, что цивилизация все дальше уходит от Почвы, с которой он прочно связывал государство, социальную организацию и право. Чело­вечество же, построившее летательные аппараты, космические корабли, все больше отрывается от Почвы. «Равновесие нару­шено, — отмечает Шмитт, — развитие современной техники отняло у Моря его изначальный характер. Третье измерение, воздушное пространство, добавилось как силовое поле челове­ческого господства и деятельности».

Шмитт видит три выхода из нарушенного равновесия между Почвой и состоянием цивилизации:

-     первый состоит в том, что в ходе противостояния между Землей и Морем останется победитель, который станет единственным хозяином мира;

-     второй выход — в попытке поддержать структуру равновесия «старого номоса», т.е. сохранить превосходство Моря, присо­вокупив к его морскому превосходству еще и сухопутное и воздушное. Однако при подобном развитии ситуации, по Шмитту, может появиться фигура «партизана» Суши (о чем речь пойдет чуть ниже) как последнее действующее лицо ис­тории, которое всеми средствами будет стремиться защитить «сухопутный порядок», сопротивляясь тотальному наступле­нию Моря;

-     третья возможность также основывается на идее равнове­сия, которое будет базироваться на основе нескольких блоков (больших независимых пространств), которые установят между собой согласие и поддержание порядка на планете.

К. Шмитт разработал еще одну важнейшую геополитичес­кую теорию — теорию «Большого Пространства» (Grossraum). Эта концепция рассматривает процесс развития государств как стремление к обретению наибольшего территориального объ­ема. Принцип имперской интеграции является выражением ло­гического и естественного человеческого стремления к синтезу. Этапы территориального расширения государства, таким обра­зом, соответствуют этапам движения человеческого духа к уни­версализму.

Этот геополитический закон распространяется и на техни­ческую, и на экономическую сферы. Шмитт показывает, что, начиная с некоторого момента, техническое и экономическое развитие государства требует количественного и качественного увеличения его территорий. При этом не обязательно речь идет о колонизации, аннексии, военном вторжении. Становление Grossraum может проходить и по иным законам — на основании принятия несколькими государствами или народами единой религиозной или культурной формы.

По Шмитту, развитие «номоса» Земли должно привести к появлению Государства-континента. Этапы движения к Госу­дарству-континенту проходят от городов-государств через го­сударства-территории. Появление сухопутного Государства-континента, материкового Grossraum, является исторической и геополитической необходимостью.

В тексте 1940 г. «Пространство и Большое пространство в праве народов» Шмитт так определил «Большое пространство»: «Сфера планификации, организации и человеческой деятельности, коренящаяся в актуальной и объемной тенденции будущего раз­вития». Уточняя эту несколько расплывчатую формулиров­ку, Шмитт указал как пример волевого создания «Большого Пространства» проведение в жизнь американской доктрины Монро.

Хотя Grossraum можно, в определенном смысле, отождест­вить с государством, а точнее, с Империей, эта кон­цепция выходит за рамки обычного государства. Это новая форма сверхнационального объединения, основанного на стра­тегическом, геополитическом и идеологическом факторе.

В отличие от унификационной пангерманистской модели Гитлера и советского интернационализма Grossraum Шмитта основывается на культурном и этническом плюрализме, на ши­рокой автономии, ограниченной лишь стратегическим центра­лизмом и тотальной лояльностью к высшей властной инстан­ции. При этом Шмитт подчеркивал, что создание нового «Боль­шого Пространства» не зависит ни от научной ценности самой доктрины, ни от культурной компетенции, ни от экономичес­кого развития составляющих частей или даже территориально­го и этнического центра, давшего импульс к интеграции. Все зависит только от политической воли, распознающей истори­ческую необходимость такого геополитического шага.

Как справедливо отмечает российский геополитик А. Дугин, Шмитт в этой доктрине предвосхитил основные линии совре­менной интеграционной политики.

Тотальная война и фигура «партизана». «Теория партизана» увидела свет в 1963 г., когда К. Шмитту исполнилось 75 лет. Рассматривая новую для себя научную проблему, Шмитт в этой работе, в частности в третьей ее части, анализирует феномен партизана под привычным для него углом зрения: проблема политического пространства, легаль­ность и легитимность, международные отношения и вопрос друг/враг.

Геополитические мотивы различимы у Шмитта практически во всех темах, которые он рассматривает. В частности, он ис­следовал связь трех концепций«тотальный враг, тотальная война, тотальное государство». С его точки зрения, «тотальное государство» — это самая совершенная форма государства тра­диционного типа, т.е. пик развития сухопутного «номоса». Несмотря на возможности исторической эволюции такого госу­дарства вплоть до масштабов Grossraum, в нем сохраняется неизменным сущностное качество. Мирное население и частная собственност находятся под охраной закона и устране­ны из хода военных действий.

Либеральная доктрина, которую Шмитт однозначно связы­вал с Новым временем и, соответственно, с «морской цивили­зацией», с «номосом» Моря, отрицая «тотальное государство», открывает тем самым дорогу концепциям «тотальная война» и «тотальный враг». В 1941 г. в статье «Государственный суверени­тет и открытое море» он писал: «Война на суше была подчинена юридическим нормам, так как она была войной между государ­ствами, т.е. между вооруженными силами враждующих госу­дарств. Ее рационализация проявлялась в ее ограничении и в стремлении вывести за ее пределы мирное население и объекты частной собственности. Война на море, напротив, не является войной между строго определенными и подчиняющимися юри­дическим нормативам противниками, так как основывается на концепции тотального врага».

Общая геополитическая картина, описанная Шмиттом, сво­дилась к напряженному цивилизационному дуализму, к проти­востоянию двух Grossraumангло-саксонского (Англия + Аме­рика) и континентально-европейского, евразийского. Эти два «Больших Пространства» — талассократическое и теллурократическое — ведут между собой планетарное сражение за то, чтобы сделать последний шаг к универсализации и перейти от конти­нентального владычества к мировому.

В кратком очерке «Историческая структура современной все­мирной противоположности между Востоком и Западом» Шмитт стремится обнаружить «сущность всемирной противоположнос­ти между Востоком и Западом, которая в настоящее время де­ржит нас в напряжении». По его мнению, нельзя найти эту сущ­ность всемирной противоположности, производя историческую, этическую, культурную и экономическую инвентаризацию сов­ременного Востока и современного Запада и сопоставляя достигнутые ими результаты. «Если отвлечься, — писал он, — от всех многочисленных особенностей, проявляющихся столь разнооб­разно при сопоставлении Востока и Запада на протяжении ми­ровой истории, то в настоящее время становится очевидным простое, элементарное различие: противоположность между Су­шей и Морем. То, что мы сегодня называем Востоком, представ­ляет собой единую массу суши: Россия, Китай, Индия, «величай­ший остров», «сердце Земли», как назвал эту область Маккиндер. А то, что мы сегодня называем Западом, — это полушарие, по­крытое океанами, Атлантическим и Тихим. Противоположность континентального и морского миров — это реальная глобальная действительность, из которой мы должны исходить, чтобы вооб­ще правильно поставить вопрос об исторической структуре на­пряженности, связанной с современным всемирным дуализ­мом».

Сохранение в неизменном виде существующего в настоящее время всемирного противоречия Шмитт считает невозможным, так же как и победу одной стороны над другой.

В конце жизни Шмитт сосредоточил свое внимание на фи­гуре «партизана». Эта фигура, по Шмитту, является последним представителем «номоса» Земли, остающимся верным своему изначальному призванию вопреки «разжижению цивилизации» и растворению ее юридически-культурных основ. «Партизан» связан с родной землей неформальными узами, и исторический характер этой связи диктует ему основы этики войны, резко отличающиеся от более общих и абстрактных нормативов. По мере универсализации «морской модели» и «торговой этики», кото­рые, естественно, охватывают и сферу военных действий, фигура «партизана» приобретает, по Шмитту, все большее цивилизационное значение, так как «партизан» остается последним действу­ющим лицом истории, которое защищает всеми средствами «сухопутный порядок» перед лицом тотального наступления талассократии. Отсюда вытекает его историческая функция.

Новая пространственная политика, способная ограничить возможности для ведения войн, по Шмитту, могла бы быть сравнимой с доктриной Монро, которая представляет собой «вплоть до наших дней самый эффективный пример междуна­родного принципа большого пространства».

Именно в такой контекст вписывается загадочная фигура «партизана». В ней находит отражение типичный аспект новой международной ситуации, который не позволяет провести раз­личие между войной и миром, так как смешивает гражданские и военные аспекты, сражающихся и не сражающихся. С другой стороны, Шмитт придает особое значение необходимости пере­смотреть элементарный порядок существования человека на земле, о чем речь шла выше, и тем самым он ставит проблему пространства, в смысле нового номоса Земли. Наконец, Шмитт приходит к выводу, что неопределенность ситуации в вопросах войны и мира стирает различия между этими состояниями. «Те­ория «партизана», — завершает свою работу К. Шмитт, — вы­водит на понятие политики, на поиск реального врага и нового номоса земли».

Таким образом, немецкие геополитики выдвинули целый ряд важных, хотя и далеко не бесспорных, теоретических поло­жений. Назовем лишь некоторые из них. Так, сторонники тео­рии «Срединной Европы» (Ф. Науманн) на первое место ставили расширение европейских границ, включение в состав «фатерлянда» всех этнических немцев со своими территориями, образование мощной и геополитически живучей метрополии, которая «естественным образом» распро­странит свое влияние на Турцию и Ближний Восток.

Сторонники теории «мировой политики» вы­двигали требования передела колониальных владений, предо­ставления «независимости» колониям малых (Бельгия, Голлан­дия) и отставших в своем развитии государств (Испания, Пор­тугалия), что, конечно же, отвечало интересам Германии, как более мощного государства.

Эти теории, в свою очередь, подразделялись на «морские», утверждавшие приоритет флота в геополитическом развитии государств (А. фон Тирпиц), и «сухопутные», настаивавшие на освоении германским государством в первую очередь соседней и близлежащей суши (Р. Челлен).

Другая отличительная черта немецкой геополитики — по­вышенная восприимчивость ее государством и обществом. Причиной этого, очевидно, явились поражение в Первой миро­вой войне, утрата всех колоний, необходимость выплаты огром­ных репараций, а также состояние кризиса немецкой экономи­ки. Это способствовало укоренению в общественном сознании концепции «Срединной Европы», а также концепции «Больших Пространств», «Континенталь­ного Блока» (К. Хаусхофер) и др.

2. Классическая геополитика Франции.

Два гигантских поражения Франции в XIX в. - после наполеоновских войн и в 1871 г. - поставили в повестку дня этой страны вопрос о месте, роли, границах французского государства в Европе. Задача формирования идентичности Франции, а на ее основе и геополитической концепции страны возникла в тесной связи с нарастающей мощью Германии.

Элизе Реклю (1830—1905).

Основателем геополитики во Франции считается Элизе Реклю. Главным делом его жизни стало написание «Новой всемирной географии», составившей 19 томов и 4290 карт.

Второй свой большой труд Реклю озаглавил «Человек и зем­ля» (социальная география). Большая часть этой книги увидела свет уже после смерти автора.

«География, — по мнению Реклю, — является ничем иным, как историей в пространстве, тогда как история представляет собой географию во времени... География не является чем-то застывшим, неподвижным, она изменяется ежедневно, ежеми­нутно под влиянием человека».

Реклю не был сторонником географического детерминизма, согласно которому пространство оказывает одностороннее воз­действие на человека, а сам человек является всего лишь продук­том своей среды. По его мнению, между человеком и природой существует постоянное и активное взаимодействие.

И потому в своем творчестве Реклю уделял повышенное внимание деятельности человека, которая, по его мнению, яв­ляется одновременно причиной и прогресса, и регресса обще­ства. Как бы заглядывая вперед, Реклю дает такую характеристи­ку историческому развитию: «Сегодня все народы втягиваются в единый хоровод... Сейчас не может быть речи о прогрессе всего мира. Процветание одних достигается ценой лишений других. В этом заключается наиболее болезненный аспект нашей хвале­ной полуцивилизации, которую нельзя назвать иначе, так как она приносит блага только части населения Земли. Хотя в сред­нем люди стали не только более активными и более энергичны­ми, но и более счастливыми, чем во времена, когда человечество, разделенное на племена и кланы, не осознавало себя единым целым, тем не менее, моральный разрыв в уровне жизни привилегированных слоев и бедняков стал намного больше. Не­счастные стали еще более несчастными: к их нищете добави­лись зависть и ненависть, усугубляющие их физические страда­ния и вынужденное воздержание».

Как видим, за материальными проблемами французский ученый увидел, что чрезвычайно важно, различное восприятие людьми происходящих вокруг них изменений.

И еще одно положение. Реклю, анализируя конфликты, уделяет пристальное внимание вопросам классовой борьбы, по­искам равновесия и роли личности.

Нужно сказать, что взгляды Реклю получили широкую из­вестность, предвосхищая геополитические подходы, но они не получили признания со стороны в целом консервативных уни­верситетских ученых.

Поль Видаль де Ла Блаш (1845-1918).

В 1872 г. в Нанси создается первая кафедра гео­графии, которую возглавил неизвестный тогда Поль Видаль де Ла Блаш. Будучи ярким представителем официальной науки, Видаль де ла Блаш считается основателем французской географической школы. Он внес немалый вклад в развитие геополитических представлений. Историк по образованию, он был увлечен «поли­тической географией» Ратцеля и строил свои теории, основыва­ясь на этом источнике, хотя многие аспекты немецкой геополи­тической школы он подвергал жесткой критике.

Видаль де ла Блаш отказывается от геополитического (не­мецкого) детерминизма. Он определяет человека в качестве «географического фактора» такого же порядка, как и природа. Будучи наделенным инициативой, человек, по Видаль де ла Блашу, является в большей мере актером, чем зрителем.

В 1903 г. увидела свет книга Видаль де ла Блаша «Картина географии Франции», которая имела значительный успех и зна­меновала собой появление школы географов Франции. Посто­янное обращение автора к геологии, молодой и популярной тогда науке, вызывало одобрение современников и придавало в их глазах географии научный характер. В этой книге Видаль де ла Блаш обращается к теории почвы, столь важной для немец­ких геополитиков: «Отношения между почвой и человеком во Франции отме­чены оригинальным характером древности, непрерывности... В нашей стране часто можно наблюдать, что люди живут в од­них и тех же местах с незапамятных времен. Источники, каль­циевые скалы изначально привлекали людей как удобные места для проживания и защиты. У нас человек — верный ученик почвы. Изучение почвы поможет выяснить характер, нравы, предпочтения населения. Изучение земли поможет нам понять характер, нравы и устремления жителей. Для того чтобы полу­чить точные результаты, это изучение должно быть обоснован­ным, т.е. учитывать в отношении аспект современного состояния земли с учетом ее состава и геологического прошлого».

Критика чрезмерного возвеличивания пространственного фактора у Ратцеля привела Видаль де ла Блаша к выработке собой геополитической концепции «поссибилизма» (от слова «possible» — «возможный»). Согласно этой концепции полити­ческая история имеет два аспекта пространственный (геогра­фический) и временной (исторический). Географический фактор отражен в окружающей среде, исторический — в самом человеке (носителе инициативы).

Видаль де ла Блаш был убежден, что ошибка немецких «политических географов» заключалась в том, что они считали рельеф детерминирующим фактором политической истории государств. Тем самым, по его мнению, принижался фактор человеческой свободы и историчности. Сам же он предлагает рассматривать географическое пространственное положение как «потенциальность», «возможность», которая может актуа­лизироваться и стать действительным политическим фактором, а может и не актуализироваться. Это во многом зависит от субъективного фактора — человека, данное пространство насе­ляющего. «Любое пространство (долина, гора, река...; сельская местность, город...) содержит в себе множество виртуальностей (так, например, река может быть границей, путем сообщения или местом торговли...); только человек, — утверждал Видаль де ла Блаш, — может материализовать некоторые из этих воз­можностей. Географическое бытие местности отнюдь не предо­пределено природой раз и навсегда... Оно является производным от деятельности человека и придает единство материалам, кото­рые сами по себе такого единства не имеют».

«Поссибилизм» Видаль де ла Блаша был воспринят боль­шинством геополитических школ как коррекция жесткого гео­графического детерминизма предшествующих геополитических авторов.

Но география Видаль де ла Блаша на этом не останавлива­ется. Французский ученый потом будет анализировать вопрос Восточной границы, т.е. обратится к острой политической теме Эльзаса и Лотарингии, территорий, оккупированных Пруссией в 1871 г. Эта тема определила содержание книги Видаль де ла Блаша «Восточная Франция» (1917), в которой он доказывает исконную принадлежность этих провинций Франции и непра­вомерность германских притязаний на эти территории.

В данной работе Видаль де ла Блаш использует прием регио­нальной географии: тип рельефа, населенность, аграрные формы и пейзаж и т.д. Но он учитывает множество и иных феноме­нов: ситуация в городах, система транспорта, экономика, исто­рия и т.д. Все это, вместе взятое, придает данной работе черты, на основании которых Ив Лакост определяет ее как первую книгу по геополитике во Франции. Он, в частности, отмечает, что в книге «Картина географии Франции» «речь географа име­ет только одну ясно выраженную цель — поделиться научным знанием, но она имеет и политический смысл, так как в извест­ном смысле вневременное описание Франции обращено, пре­жде всего, к французам, — тогда как в "Восточной Франции" речь идет о политической демонстрации,... объясняющей дра­матическую национальную ставку и обращенной к согражданам в такой же мере, как и к международному общественному мне­нию... Если в "Картине географии Франции" рассматривается именно "земля" как геологическая структура и педологическое[2] данное, то в "Восточной Франции" основным вопросом являет­ся земля родины, территория нации». «Восточная Франция» — это работа патриота, стремящегося объяснить геополитические основания французского характера населения Эльзаса и Лота­рингии.

В этой книге Видаль де ла Блаш задается вопросом: каким образом Эльзас и Лотарингия стали в сознании и ежедневной реальности составными частями французской жизни и фран­цузского пространства? Как удалось вывести население этих территорий из-под германского влияния?

Французская революция и французская нация. На эти вопросы Видаль де ла Блаш отвечает следующим об­разом: «Тень Франции все больше и больше ложилась на эти части (страны)», начиная с XIV в. «Идея прина­длежности к этой большой монархии... охватила умы многих людей; и она вызывала определенные чувства у тех или иных из них перед лицом общего течения, которое увлекало Европу на путь формирования крупных государств, в котором политическая автономия малых пространств становилась лишь химерической идеей. Франция принесла в эти районы, не способные обеспе­чить свою безопасность и оборону, поддержку и гарантию силы...».

Но народ восточной части страны стал французским, благо­даря своему участию в революции 1789 г., которая являет собой великую геополитическую демонстрацию. Включенность в про­ект и принципы, объявленные универсальными, объясняют волю людей быть французами и жить по-французски: «Фран­цузская революция вызвала к жизни сильное дыхание. Не было более вопроса классовых или провинциальных привилегий... Именно тогда, подобно тому, как спадает чешуя с тех, кто под­вержен линьке, Эльзас видел исчезновение своих состоятель­ных принцев и бегство вместе с ними в Германию вереницы мелких чиновников, советников, сборщиков налогов, агентов всякого рода. А из-под феодальных обломков появляется совре­менное и демократическое по духу общество в единстве с идея­ми и чувствами остальной Франции...».

Демократические идеалы, революционное равенство были востребованы Францией и имели результат: «Революция задела самые чувствительные струны этих народов: это любовь к зем­ле, это желание иметь собственность, эти разжигаемые страст­ные желания у деревенских жителей Эльзаса и Лотарингии приманкой богатств Церкви, или коммунальными благами, на обладание которыми они претендовали... Революционный пе­риод, — утверждал Видаль де ла Блаш, — был периодом генези­са... жизни народов. Он заключался в превращении субъектов, вассалов, членов малых сообществ в граждан единого великого государства. Это вызывало у всех ощущение того, что горизонт стал шире, интересы — более широкими во имя более общих принципов».

Таким образом, Видаль де ла Блаш связывает геополитичес­кую реальность с реальностями идеологическими: простран­ственная политика Западной Европы (Франции) неразрывно связана с «демократией» и «либерализмом».

Особое внимание в своем творчестве Видаль де ла Блаш уде­лял Германии, которая была главным политическим оппонентом Франции в то время. Он считал, что Германия является единственным мощным европейским государством, геополити­ческая экспансия которого заведомо блокируется другими ев­ропейскими развитыми державами. Если Англия и Франция имеют свои обширные колонии в Африке и во всем мире, если США могут почти свободно двигаться к Югу и Северу, если у России есть Азия, то Германия сдавлена со всех сторон и не имеет выхода для своей энергии. Видаль де ла Блаш видел в этом главную угрозу миру в Европе и считал необходимым вся­чески затруднить развитие этого опасного соседа.

Такое отношение к Германии логически влекло за собой геополитическое определение Франции как входящей в состав общего фронта «Морской силы», ориентированной против континентальных держав. Позиция Видаль де ла Блаша была не единственной в среде французских геополитиков, так как па­раллельно существовало и противоположное германофильское направление, представленное адмиралом Лаваллем и генералом де Голлем.

Одним из важнейших элементов теории Видаль де ла Блаша является категория локальности развития цивилизации. Ее осно­ву составляют отдельные очаги, которые являются элементами цивилизации. Они представляют собой небольшие группы людей, которые складываются во взаимо­действии человека с природой. В этих первичных клетках — об­щественных ячейках — постепенно формируются определен­ные «образы жизни».

Взаимодействуя с окружающей средой, человек растет, раз­вивается. Ученый отмечал: «Географическая индивидуальность не есть что-то данное заранее природой; она лишь резервуар, где спит заложенная природой энергия, которую может разбу­дить только человек».

Эти первичные очаги, взаимодействуя между собой, начи­нают формировать и, наконец, образуют ту основу цивилиза­ции, которая, эволюционируя, расширяется и охватывает все новые и новые территории. Это расширение происходит не всегда гладко и поступательно. В процессе расширения, услож­нения структур цивилизация переживает откаты, вспышки энергии сменяются катастрофами, регрессией. Сами формы взаимодействия «первичных очагов» — ячеек многообразны и противоречивы: есть в нем влияние (ассимиляция), заимство­вания и даже почти полное уничтожение.

По теории Видаль де ла Блаша, процесс взаимодействия на­чинается и, все ускоряясь, происходит в северной полусфере от Средиземноморья до Китайского моря. По его мнению, в За­падной и Центральной Европе взаимодействие первичных оча­гов (элементов) цивилизации происходило почти непрерывно и политические образования, сменяя друг друга, накладывались на ту или иную конфигурацию взаимодействующих между со­бой множеств небольших очагов, сообществ, этих своеобразных микрокосмосов.

Сближение и взаимодействие этих разнородных элементов, ассимиляция одними других привели «к образованию империй, религий, государств, по которым с большей или меньшей суро­востью прокатился каток истории...».

Как утверждает Видаль де ла Блаш, этот процесс протекал в Европе под влиянием специфических условий. Суть их своди­лась к тому, что здесь соседствуют самые различные географи­ческие среды: моря и горы, степи и лесные массивы, большие реки, связывающие север и юг, различные ландшафтные зоны, имеются плодородные почвы, морская линия изрезана залива­ми с удобными бухтами, климат, обусловленный влиянием теп­лых морей, благоприятен, не суров и в то же время не способ­ствует развитию насекомых-паразитов. И это не парализует деятельность человека, а способствует развитию его энергии. Все эти факторы, вместе взятые, по его мнению, и привели в значи­тельной степени к образованию на Европейском пространстве самого большого многообразия отдельных очагов жизнедеятель­ности со своими «образами жизни». Взаимодействие этих эле­ментов жизни, обогащение, ассимиляция, способность приме­нять заимствованное стали причиной динамического развития европейской цивилизации, основой ее богатства, самой харак­терной чертой.

Концепция Видаль де ла Блаша перекликается с некоторы­ми положениями концепции Ф. Ратцеля, прежде всего с его подходом к всемирной истории как «беспрерывному процессу дифференциаций». Но в отличие от Ратцеля, Видаль де ла Блаш, помимо акцента на активную роль человека и отрицания гео­графического детерминизма, свойственного первому из них, совершенно иначе определял роль государства, политических образований в процессе развития цивилизаций. Если для Ратце­ля государство — это в первую очередь «органическое существо», развивающееся в соответствии с «законом растущих террито­рий», то Видаль де ла Блаш склонен рассматривать его скорее как нечто внешнее, вторичное, определяемое в конечном счете самим характером и формой взаимодействия различных локаль­ных очагов, этих отдельных ячеек цивилизации.

Это взаимодействие происходит тем активнее, чем лучше от­лажены коммуникации между локальными очагами: реки, озера, моря, шоссейные и железные дороги и т.д. Коммуникациям Ви­даль де ла Блаш уделял в своих трудах очень много внимания и утверждал, что в будущем при соответствующих коммуникациях, при активном взаимодействии отдельных цивилизованных оча­гов возможно создание мирового государства. И человек в этом государстве будет осознавать себя «гражданином мира».

Ж. Ансель (1879—1943).

Ж.Ансель является, по сути дела, первым фран­цузским геополитиком, который в своих работах осуществил синтез политической географии и французской геополитики. Он признавал очевидную ценность концептуальных подходов Ф. Ратцеля. Однако Ансель не останавливается на этом: он их обогащает достижениями французской географической школы.

Главными работами Анселя являются «Геополитика» (1936) и «География границ» (1938). Границы, с его точки зрения, пред­ставляют собой географический фактор, «формирующий созна­ние группы», приспосабливая его к природе.

В книге «Геополитика» Ансель подчеркивает, что идея «есте­ственных границ» осталась лишь теоретической, абстрактной схемой, не соответствующей реальности. Рассмотренные исто­рические примеры подтверждают его мысль о том, что практи­чески нет каких-либо физико-географических условий, будь-то реки, горы, моря, пустыни, которые являлись бы естественными барьерами для человеческой активности и стали бы естественной границей того или иного сообщества. Например, Пиренеи, раз­деляющие Испанию и Францию, — это отнюдь не естественная природная граница, так как она проходит не по главным хребтам, не по водоразделу рек, не по лингвистическому или этни­ческому признаку. Единственный естественный барьер, под­черкивает Ансель, — это отсутствие людей, рубеж Ойкумены, как, например, северная граница России. «Граница в действи­тельности — это результат равновесия между жизненными сила­ми двух народов. Она не имеет абсолютной ценности. Граница имеет лишь относительную ценность в соответствии с функцией, что она должна выполнять по решению групп людей, которые она объемлет и которые стремятся ее поддерживать».

Граница, по Анселю, определяется тем, что «происходит внутри них», а не препятствиями, связанными с их установлени­ем. Как и немецкие геополитики, он выступает за динамические границы. Граница живет жизнью государства. Она является «бо­лее подвижной, чем стабильной, более гибкой, чем неизменной, более эфемерной, чем подвижной».

Ансель приходит к пониманию нации как «гармонического сочетания различных образов жизни», присущих отдельным ло­кальным обществам, осознающих единство, сходство, совмес­тимость главных элементов их бытия. В рамках его концепции государство оказывается как бы вторичным, скорее результа­том, продуктом этого осознаваемого единства.

Анселю принадлежит заслуга и критики немецкой геополи­тики. В развернутом виде она представлена в его «Учебнике гео­графии европейской политики». Первый том учебника вышел в 1936 г., а второй — в 1945 г.

Ансель, излагая позицию многих французских географов, указывает на низкий научный уровень немецкой геополитики, отсутствие в ней объективности и научной строгости, а также на подчиненность немецких геополитиков идеологии нацизма. Как мы уже отмечали, он подвергает жесткой критике ключе­вую концепцию немецкой геополитики, концепцию границ. Да и вся геополитика немцев для него не более чем мистификация. «Геополитика, — пишет он, — является послевоенной наукой. Став на путь новых поисков, описанных Ратцелем, немцы втянулись в авантюру на изменчивой территории. Вводя в географические исследования свои патриотические намерения, которые они не осуществили, немцы хо­тели заложить основы переустройства Европы. Озабоченные синтезом еще до того как был бы сделан анализ, пренебрегая всем, что противоречило их тезисам, догматическим в силу со­стояния их упорядоченного разума, они выигрывали в ясности, проигрывая в глубине. Прежние глубокие работы, которые да­вали ей хорошее или плохое признание, заменили в немецкой науке короткие произведения, богатые иллюстрациями и кар­тографией, делавшими честь издателям. С их помощью оболь­щалась публика, мало обученная комплексности, что отрицала официальная точка зрения».

Немецкая геополитика использовала и обобщала массу фак­тов, но все это подчинялось решению задачи выведения геогра­фических законов, которые совпадали бы с «немецкими амбици­ями, с желаниями экспансии Германии. Воспринимая и дефор­мируя идеи Ратцеля, она высказывает пространственные теории, объединивших вокруг себя политиков расизма, интеллектуалов гитлеризма: Raumsinn — "смысл пространства", отмечает особен­ность немецкой нации, находящейся на очень ограниченном пространстве, Volk ohne Raum"народ без пространства", для которого является необходимостью завоевание соседних земель. Классификация государств, которая, кажется, позволяет углуб­ленно объяснять землю, становится только ошибкой, завершаю­щейся оправданием экспансии крупных государств».

Ансель не приемлет немецкой геополи­тической трактовки проблемы границ. Немцы, как они уверяли себя и других, стремились отыскать «справедливую и естествен­ную границу». При этом трактуют ее то как физическую, то как человеческую. Однако политика неизбежно вовлекает их в поли­тическую трактовку границ, что очень мало связано с научным осмыслением вопроса.

Ж. Ансель был фактически последним географом своего по­коления, который считал, что геополитика — это объективная наука, а не только идеология германской экспансии.

Андре Зигфрид (1875-1959).

А.Зигфрид был одним из пионеров геополитики во Франции, который сыграл значительную роль в раз­витии социальной мысли в первой половине XX в. Он закладывает основы современной французской по­литической науки и придает решительный импульс развитию политической географии. Его работа «Политическая картина Западной Франции в III Республике», появившейся в 1913 г., поло­жила начало развитию электоральной географии и социологии. Представительные аспекты демократии как основы внутренней геополитики нашли свое отражение в целом ряде работ: «Де­мократия в Новой Зеландии» (1904), «Канада. Две расы» (1906), «Англия сегодня» (1924), «США сегодня» (1928), «Британский кри­зис в XX веке» (1931), «Канада — международная держава» (1937), «Картина Соединенных Штатов» (1954), «Швейцария — свиде­тель демократии» (1956).

Уже в своем первом произведении, посвященном изучению феномена Новой Зеландии, он демонстрирует свой метод ис­следования. Этот метод основывается на традиции, берущей начало от Ш. Монтескье. Он заклю­чается в изучении всей страны с учетом географической, кли­матической и исторической ситуации, что предваряет опреде­ление психологических черт и морального характера населения, а также специфическую природу ее политических и социальных институтов. Наиболее полным выразителем этого метода до А. Зигфрида был выдающийся французский политолог и соци­олог А. де Токвиль, написавший фундаментальную работу, по­священную демократии в Америке.

Подобно де Токвилю, Зигфрид основывает свой страновед­ческий анализ на учете положения страны в мире и истории ее народа. Так, в случае Новой Зеландии он стремится понять роль и значение в жизни страны выходцев из среднего класса Вели­кобритании, иммиграция которых стала особенно значитель­ной, начиная с 1840 г. Их известная изоляция в новозеландском обществе, а также достаточно высокая материальная обеспе­ченность создавали возможности для проявления инициативы и творчества. Новая Зеландия превратилась в своеобразную со­циальную лабораторию, успех деятельности которой подкреп­лялся созданием передового для того времени законодатель­ства.

В случае Великобритании А. Зигфрид отмечает (1931 г.) тот факт, что большинство населения, включая и трудовые слои, разделяло имперскую идею, которой руководствовалась в своей политике политическая элита. Население страны верило в воз­можность и дальше жить за счет получения доходов от дивиден­дов, которые получала Великобритания на основе эксплуатации богатств и народов колониальных стран.

В случае США успех и процветание страны обеспечивались за счет духа инициативы, присущего значительной части насе­ления страны. Но этот дух мог получить свое развитие лишь в обстановке отсутствия войн и угроз для мирной жизни. Вели­чие Америки родилось из воли извлечь выгоду из исключитель­ной позиции и исключительной судьбы этой страны. Если это воля ослабнет, полагал в межвоенный период А. Зигфрид, Аме­рика может утратить свою международную роль, а ее стратегия на международной арене утратит ориентиры.

Изучая страны, игравшие существенную роль на мировой арене, А. Зигфрид обращает внимание на вопросы происхож­дения населения и влияния его социальных структур. По своей сути такой подход являет собой геополитический анализ, не свя­занный ни с какими идеологическими обязательствами. Отсюда и значимость для науки наследия А. Зигфрида.

Жан Готтман (1917—1994).

Особое значение для формирования европейской геопо­литики имели идеи французского географа Жана Готмана, высказанные им в работе «Политика государств и их география» (1952).

Готтман уделяет в своем творчестве значительное внимание понятию пространства. Он стремится доказать, что размеры территории государства отнюдь не пропорциональны его могу­ществу. Главный политический смысл, по его мнению, имеет в первую очередь географическое положение территории, ее ор­ганизация, отношение этой территории к коммуникациям. Тот факт, что европейские державы с довольно ограниченной территорией в течение веков доминировали в политической жизни человечества и смогли создать империи, размеры которых мно­гократно превышали территории метрополий, является, по Готтману, самоочевидным. Первейшей характеристикой располо­жения территории, считает Готтман, является отношение к морю и континентальным пространствам. Показательно, что большинство цивилизаций зародилось на побережье. В этом пункте Готтман опирается на выводы Ратцеля и Маккиндера.

Центральным понятием политической географии, по Готтману, является понятие «circulation» (в дословном переводе с французского — движение, передвижение, взаимодействие, циркуляция, оборот). В качестве синонима указанному поня­тию Готтман использует и понятие «communication», подчерки­вая тем самым роль и значение в современных условиях комму­никаций.

Другим центральным понятием концепции Готтмана является термин «иконография[3] пространства», который означает систему символов, используемых в иконописи и определяющих главный смысл иконописного об­раза, при котором свобода и разнообразие в подходе к образу возможны, но четко ограничены этими символическими и смысловыми рамками. Готтман использует это понятие взамен понятия Видаль де ла Блаша «образы жизни». «Иконография» включает следующие элементы: религиозные особенности, политическое прошлое и социальную органи­зацию.

Он об­ращает внимание на то, что автономные пространства циви­лизации и культуры образуют все видимые, организован­ные в пространстве формы политической, общественной и частной жизни. В понятие «иконография пространства» он включал и различные пространственные картины мира, и отдельные представления, возникшие как результат влия­ния религий, традиций, разного исторического прошлого, разных социальных моделей, характерных для определен­ных территорий с особой неповторимой культурой. Мифы и образы ушедших столетий, легенды и саги, табу и сим­волы культуры, топографически локализованные в опреде­ленном пространстве, так или иначе формируют его «ико­нографию».

Иконография геополитического пространства это типические формы проявления цивилизации в простран­стве, система политических институтов и многообразных форм политической жизни, а также символический духов­ный мир цивилизации, включая символизм выражения по­литических идей, формирующих смысловое, значимое про­странство культуры. Все это в целом и позволяет народу контролировать, осваивать и защищать определенную тер­риторию как «свою» родную.

Готман писал и о циркуляции иконографии динами­ческом влиянии территориальных культур друг на друга в течение времени. В определенном смысле циркуляция иконографии представляет собой пространственное изме­рение геополитики. Впоследствии это позволило известно­му немецкому геополитику Карлу Шмитту остроумно заме­тить, что на место знаменитой теории «циркуляции элит» итальянского социолога Вильфредо Парето (1848—1923) в современной геополитике выходит не менее важная тео­рия циркуляции иконографии.

Отношение к образу, иконе составляет глубинное про­странственное измерение культуры. Иконография про­странства разделяет западные и восточные цивилизации: многие культуры Востока обычно выступают против зри­тельных изображений, картин и икон, в то время как на За­паде сложилось устойчивое почитание иконописи и пор­третной живописи. Известно, что Ветхий Завет и Коран запрещают изображать Бога на иконах, но строго отожде­ствить Восток с иконоборчеством, а Запад — с иконопочитанием все же нельзя.

Интересно, что современная техника, психоанализ и аб­страктная живопись, пришедшие с Запада, несут в себе разрушение традиционного понимания образа, визуально­го изображения, пространственной целостности. Поэтому можно утверждать, что иконография пространства каждой культуры не статична, она динамично меняется, когда в нее вторгаются новые исторические факторы.

Как же взаимодействуют между собой коммуникации и «ико­нографии»? В процессе коммуникаций происходит дифференци­ация пространства, движение людей, товаров и т.д., развиваю­щиеся отнюдь не хаотично; маршруты, дорожная сеть остаются относительно стабильными и модифицируются, благодаря про­грессу в области транспорта или в результате изменения центров человеческой активности. Этот процесс организации простран­ства посредством развития коммуникаций связан с возникнове­нием перекрестков, на которых создавались города как центры контактов, обменов, трансформаций. Города, в свою очередь, под воздействием разнообразных влияний вырабатывают тот «образ жизни», ту минимальную систему символов, «иконогра­фию», которая служит медленной унификации региональных особенностей. Постепенно город превращается в администра­тивный и политический центр региональной солидарности, при­тягивая и организуя близлежащее пространство, а система «пере­крестков» с образованными на них городами становится той пер­вичной сетью, которая составляет политическую основу для формирования и развития государства. Прогресс коммуникаций приводит к постоянному расширению взаимодействия и созда­нию все более широких «систем символов» и «образов жизни», в рамках которых сосуществуют совместимые более частные «системы символов», «иконографии». Таков, по Готтману, меха­низм формирования регионов, государств, цивилизаций.

Воззрения Готтмана весьма актуальны в наши дни. Истори­ческая модель развития европейского геополитического про­странства обосновывает неизбежность развития интеграционных процессов в рамках европейской цивилизации.

3. Итальянская школа геополитики

Становление геополитических представлений в Италии было связано с появлением во Флоренции в 1903 г. журнала «Реньо»Королевство»). Редактором журнала был Э. Коррадини (1865—1931). Основные идеи «Реньо» заключались в необходимости завершения объединения Италии, возвраще­нии последних итальянских земель, оставшихся под иноземным владычеством. Эти земли получили название «Terra irredenta» (лат. «несоединенные земли»). Отсюда происходит и термин «ирредентизм» — движение за воссоединение разделенного на­рода. К несоединенным землям Коррадини относил Тироль, побережья Адриатики, находившиеся под властью Австро-Венг­рии, Кормику, Савойю, Ниццу, входившие в состав Франции.

В 1910 г. Коррадини создал Националистическую партию. Вскоре начал выходить и ее печатный орган — «Идеа национале». В немалой степени под давлением националистов правительство Италии в 1911 г. после короткой войны с Турцией захватило Ливию.

Главную геополитическую проблему националистам созда­вало то обстоятельство, что их претензии распространялись на территории стран, принадлежавших к враждебным блокам. Италия, не будучи настолько сильной, чтобы вести самостоя­тельную политику, должна была примыкать либо к Антанте, либо к Германии и Австро-Венгрии. Коррадини поддерживал идею союза с Германией, находя близкое родство двух запозда­лых наций, требовавших себе место «под солнцем».

Другую позицию занял бывший социалист Б. Муссолини, основавший свою газету «Пополо д'Италия» (программа кото­рой была схожа в общих чертах с «Идеа национале»), но в на­чавшейся войне поддержавший Антанту. В мае 1915 г. Италия вступила в Первую мировую войну на ее стороне.

По итогам Первой мировой войны Италия приобрела весь­ма незначительную территорию распавшейся Австро-Венгрии в виде горных хребтов в Альпах и полосы побережья Адриатики. Эти приобретения не имели ни экономического, ни стратеги­ческого значения, а союзники по Антанте отказались передать Далмацию и другие земли, обещанные за вступление Италии в войну.

Осенью 1922 г. к власти в Италии приходят фашисты во главе с Б. Муссолини (1883—1945). Программа итальянского фашизма была сформулирована Д. Джентиле (1875—1944). Его доктрина не содержала определенной геополитической программы. Однако Древний Рим был идеалом итальянских фашистов.

Ведущим геополитиком итальянской школы классического периода является Джулио Дуэ (1869—1930), известный итальян­ский генерал, военный теоретик и стратег. Широкую известность в армейских кругах Дж. Дуэ принесли военно-технические рабо­ты («Использование автомобилей в действующей армии», «О мото­рах», «О холоде»).

Дуэ одним из первых оценил военно-технические и военно-стратегические возможности авиации, которую Италия исполь­зовала в военных действиях на колониальной войне в Ливии. Первую мировую войну Дж. Дуэ встретил начальником штаба дивизии. Глубокое понимание военно-политической обстанов­ки, боевых и военно-технических возможностей воюющих сто­рон позволили ему верно оценить геополитическую ситуацию в мире, предсказать победу Антанты над Тройственным союзом. На основе этого он настойчиво добивался вступления Италии в войну на стороне Антанты.

В 1921 г. Дуэ получил чин бригадного генерала. Он вышел в отставку и занялся военно-стратегическими исследованиями. В том же году выходит из печати главный труд Дуэ — «Господ­ство в воздухе», в котором он заявил о себе как о крупном во­енном стратеге и государственно мыслящем человеке. Дуэ ис­ходил из массового характера современных ему войн, который, как он предвидел, сохранится и в ближайшем будущем. Однако форма будущих войн, согласно Дуэ, не может не измениться: сказывается развитие науки и техники. Особенно большое зна­чение он придавал авиации, которая, по его мнению, призвана была сыграть ведущую роль в будущих военных конфликтах.

Как профессиональный геополитик Дуэ тщательно проана­лизировал и сравнил возможности, появившиеся у человека с завоеванием после первой (суши) и второй (море) третьей сре­ды — воздушного пространства. И дело не только в том, что в воздушном пространстве самолеты могут передвигаться в лю­бом направлении, достигать самых недоступных мест. Радиус действия авиационной техники значительно превышал возмож­ности артиллерии. В итоге в будущих войнах исчезает, по Дуэ, понятие безопасного тыла. Кроме того, в новых условиях вой­ны будут еще более массовыми, затрагивая в той или иной мере все население страны. И еще. По Дуэ, применение авиации уменьшает значение других видов вооруженных сил — армии и флота.

Развитие авиации, по мнению Дуэ, осуществит переворот в отношении к военным доктринам. Вплоть до Первой мировой войны в военной теории и практике торжествовала наступа­тельная доктрина. При этом возросшую мощь огнестрельного оружия считали за один из факторов этого торжества. Дж. Дуэ вывел и доказал правило: «Всякое усовершенствование огнестрельного оружия дает преимущество оборонительному образу действия». Новые средства ведения войны, и в первую очередь авиация, увеличивают преимущества наступательной стратегии. Это опасный поворот в области не только военной, но и поли­тической мысли, ибо он увеличивает вероятность войны. Авиа­ция, по Дуэ, является наступательным средством, ибо угрожает сразу всей территории противника. С ее помощью имеется воз­можность активно использовать фактор внезапности и посто­янно обладать стратегической инициативой.

Из всего перечисленного Дуэ сделал вывод о стратегии гос­подства в воздухе, которая в дальнейшем превратилась, по сути дела, в стратегию национальной безопасности.

Дуэ выявил военно-стратегическую закономерность, заклю­чающуюся в том, что завоевать господство в воздухе — значит победить, а потерпеть поражение в воздухе — значит быть по­бежденным. В заключительной части книги он сформулировал геостратегический закон о том, что государственная оборона может быть надежно обеспечена тогда, когда созданы необходи­мые условия в случае войны для завоевания господства в воздухе. А господство в воздухе может быть завоевано лишь достаточны­ми военно-воздушными силами, имеющими определенный со­став и организацию. Во-первых, это должна быть воздушная армия, т.е. самостоятельный вид вооруженных сил, способных решать стратегические задачи хода и исхода войны. Воздушная армия должна состоять из бомбардировочной авиации (доми­нирующий род войск) и авиации прикрытия, выполняющей вспомогательные функции. Во-вторых, боевые самолеты — бомбардировщики, штурмовики и истребители необходимо включить в армейские и военно-морские соединения. Эти ави­ационные части Дуэ назвал «вспомогательной авиацией армии и флота».

В рассматриваемой работе Дуэ сформулировал принципы ведения воздушной войны. Суть их состоит в следующем:

       воздушная армия должна применяться в массе (принцип концентрации усилий);

       воздушная армия должна выбирать такие цели, чтобы на­нести максимальный урон противнику наиболее быстрым способом (принцип эффективности действий);

       нападение должно быть для противника неожиданным (прин­цип внезапности нападения);

• мощь воздушной армии должна быть достаточной для нане­сения полного поражения противнику (принцип необходи­мой мощи).

В 1928 г. Дж. Дуэ опубликовал большую статью «Вероятные формы будущей войны», в которой содержались проницательные наблюдения и глубокие выводы об основных задачах и характе­ре сухопутных и морских действий в Первой мировой войне, об изменении стратегии воевавших стран, о новых средствах веде­ния войны. В заключении сделан прогноз о характере будущей войны, которая, по мнению автора, будет напоминать предыду­щую, с той разницей, что это будет воздушная война.

Идеи Дуэ получили признание и продтверждение в годы Вто­рой мировой войны. Стратегия воздушной войны применялась всеми воюющими странами, но особенно интенсивно — англи­чанами и американцами. Как проявление этой стратегии можно назвать и атомную бомбардировку Японии в конце войны.

Во время «холодной войны» доктрина господства в воздухе с атомным оружием на борту вплоть до принятия на вооруже­ние ракетного оружия (конец 1950-х гг.) была основной воен­ной стратегией армий НАТО и Варшавского договора. Следует сказать и о том, что войны в Корее, Вьетнаме, Югославии, Аф­ганистане, Ираке в значительной мере носили характер воз­душных операций.

Разработка воздушной войны логически завершила развитие классической геополитики, считавшей своим предметом иссле­дование последовательного освоения народами трех географи­ческих сфер Земли: геосферы, гидросферы и атмосферы.

[1] Термин «геополитика» был впервые употреблен Р. Челленом в 1899 г. в статье, посвященной границам Швеции (Holdar S. The Ideal State and the Power of Geography. The Life-work of Rudolf Kjellen // Political Geography Qua-
terly.
1899. Vol. 11. № 3. P. 307-325.

[2] Педология (фр. Paysage < pays — местность, страна) — 1. Вид какой-либо местности; 2. В искусстве изображение природы, например, картина, рису­нок в живописи, описание природы в литературном произведении (Совре­менный словарь иностранных слов. М., 1994. С. 452). Педология буквально наука о детях, фактически сумма психологических, биологических и социо­логических концепций развития ребенка. Возникла в конце XIX в. Основыва­ется на метафизических представлениях о ребенке, судьба которого фаталь­но предопределена наследственностью и влиянием общественной среды.

[3] Иконография – систематизация и описание изображений какого-либо сюжета, истолкование их смысла.

 

Литература

Василенко И.А. Геополитика современного мира: учеб. пособие. М.: Издательство Юрайт, 2010.

Желтов В.В., Желтов М.В. Геополитика: история и теория: Учебное пособие. М.: Вузовский учебник, 2009.

Исаев Б.А. Геополитика: Учебное пособие. СПб.: Питер, 2006.

Кефели И.Ф. Геополитика Евразии. СПб.: ИД "Петрополис", 2010.

Сиротра Н.М. Геополитика. Краткий курс. СПб.: Питер, 2006.

 

К оглавлению курса

На первую страницу