© Н.А.Баранов

Тема 9. Место и роль европейских государств в геополитической структуре современного мира.

 

Различные структуры и индивиды, «которые, по выражению  французского геополитика Ф. Моро-Дефаржа, «вырабатывают, выражают и переводят в действие намерения» называют акторами или субъектами геополитики.

Актор в геополитическом смысле — это совокупность всех тех людей и структур, которые вырабатывают представления о территориях и пространствах и выражают эти представления, в том числе в разного рода требованиях, а также воздействуют на пространства, структурируя сети взаимодействия, включающие людей, организации и территории.

На определен­ной территории различные акторы взаимодействуют друг с другом. И это взаимодействие носит либо характер со­трудничества, либо конфронтации. Причем в современных условиях количество геополитических акторов неизменно рас­тет. И это во многом является следствием того, что в условиях дальнейшего и неуклонного развития демократии, а также под воздействием процесса глобализации в разряд геополитических акторов включаются новые субъекты политики.

Геополитические акторы мо­жно классифицировать следующим образом:

1.         Классические, или традиционные геополитические акторы, к которым относятся государства, армии, церкви;

2.         Новые геополитические акторы, включающие в себя:

Ø         полити­ческие партии;

Ø         неправительственные организации;

Ø         воин­ственные группы, делающие ставку на насилие;

Ø         разного рода экономические акторы, прежде всего транснациональные корпорации;

Ø         средства массовой информации и ком­муникации;

3.         В современной геополитике все большее призна­ние получают так называемые группы людей, которые в той или иной форме выражают некие геополитические проекты через посредство националистической политики, а также через представительные структуры (культурные ассоциации, националистические партии или другие организации).

Рассмотрение проблематики геополитических акторов не­посредственно связано с понятиями «территориальное пред­ставление» и «пространственная практика».

Территориальные представления.

Геополитические акторы в своей идейно-теоре­тической и практической деятельности, как правило, опирают­ся на территориальные представления­, которые являются важным объяснительным элементом их политического поведения. Понятие пространственного пред­ставления было введено философом Анри Лефебром. Позднее его стал использовать во Франции другой видный геополитик Ив Лакост.

На важности понятия «территориальные представления» настаивают и некоторые представители англо-саксонского на­учного мира. Так, американские и английские геополитики «территориальные представления» отли­чают от «территориальной практики», хотя оба этих понятия тесно связаны между собой. Геополитики при этом различают геополитические воззрения руководителей или ученых-геополитиков и геополитические формулы, которые адре­суются гражданам. Эти формулы основаны, как правило, на упрощенных представлениях, способных воздействовать на со­знание людей и обеспечивать тем самым их мобилизацию.

Территориальные представления как принцип во многом предопределяют действие, а также достаточно адекватно объяс­няют политическое поведение людей. Само пред­ставление о территории государства, может опирать­ся как на рациональный (научно обоснованный) анализ, так и на иррациональные (эмоциональные) основания. Причем каж­дое из этих двух оснований как бы дополняют друг друга.

Следует сказать и о том, что территориальные представления определенным образом связаны с тем, что называется политической волей: территориальные представления могут вполне оп­ределенно воздействовать на политическую волю. И наоборот, политическая воля может порождать, активизировать, видоизме­нять территориальные представления.

Можно выделить несколько типов территориальных пред­ставлений. Некоторые из них связаны с политическими субъектами: государственным аппа­ратом, региональными элитами, той или иной частью народа, политическими партиями, индивидами и т.д. Территориальные представления тесно связаны также с понятием «нация». Речь идет о том, что применительно к конкретному государству территориальные представления определяются вполне опреде­ленной территорией, границами, столицей страны и т.д.

Территория является наиболее простым из представлений, о которых идет речь. Она может быть связана с различного рода требованиями. Например, с требованиями о желаемой террито­рии; о территории, которую нужно защищать; о территории, которая подвергается военной угрозе, и т.д. Нередко тот или иной геополитический актор, прежде всего государ­ство, вынашивает или высказывает желание увеличить свою территорию. Хотя бывают и такие ситуации, когда тот или иной актор выступает за уменьшение территории страны, например, по соображениям обеспечения национальной «чистоты» насе­ления.

Территориальное представление может строиться вокруг понятия «граница». Так, понятие «голубая линия Вогезов», ко­торое использовалось в период 1870-1918 гг. в определенном смысле выражало желание реванша и тем самым было геополи­тическим проектом. К такому же типу вопросов относится и формула «естественных границ», которая может получать весь­ма различное толкование.

Территориальные представления нередко связаны с поняти­ем «столица». Так, венгерские революционеры 1848 г. решитель­но заявляли, что столица Венгрии не будет более находиться в Прессбурге (современная Братислава): она вернется в Будапешт, который они рассматривали как единственный легитимный го­род для столицы страны.

Территориальные представления могут быть связаны со спо­собом территориальной организации, или со статусом территории - централизацией государства, фе­дерализацией или децентрализацией (чтобы регионы по­лучили больше прав в своей деятельности).

Нередки случаи, когда та или иная часть населения страны, объединенная, например, по национальному признаку и про­живающая компактно, требует создания отдельного, автоном­ного административного образования. Остро политический ха­рактер такого рода требования приобретают в случае их перево­да на политический уровень, когда развивается движение за получение независимости, вплоть до выхода из состава страны. Более того, иногда теми или иными политическими силами вы­двигаются требования о присоединении территории страны к другому государству. Наиболее ярким примером такого рода требований, в основе которых лежит и территориальное пред­ставление, является движение за присоединение Молдавии к Румынии.

Территориальные представления могут быть своеобразным «видением мира». Каждый геополити­ческий актор имеет свой взгляд не только на территорию своей собственной страны, но и взгляд на весь мир. Так, понятия «Запад», «свободный мир», которые особенно широко использовались в период «холодной войны», хотя и не имеют четко очерченных границ, однако представля­ют собой некий общий, широкий взгляд на мир, в том числе и с позиций территории. К такому же типу широких понятий можно отнести и понятия «христианство», «Третий мир» и т.д.

Необходимо, видимо, подчеркнуть, что такого рода широ­кие понятия, отражающие взгляд на мир, придают им вполне геополитический характер. Взять, скажем, одно из проявлений территориальных представлений, свойственных арабскому миру. Как отмечает Ив Лакост: «Исламисты для всех мусульман определяют одного общего врага: Запад как некая геополити­ческая абстракция, если он таковым является».

Все приведенные понятия носят глобальный, полити­чески инструментализированный характер. Они являются практическим выражением геополитики, это означает, что их изначальным адресатом является широкая общественность, массы населения.

Своеобразным территориальным представлением являются и географические карты. Геополитическое представление предполагает достижение вполне определенной цели: заставить людей принять те или иные идеи, добиться осущест­вления ими определенных действий. И это наглядно получает свое выражение в географических и политических картах мира. Именно на картах каждая территория государства обретает некий наглядный образ, который люди узнают по присущему ему картографическому силуэту. И потому каждый геополитический актор создает такие карты, которые отвечают его национальным интересам. Это касается линий границ, цве­та территории на карте того или иного государства.

Наименование территорий также относится к категории гео­политических представлений. Вряд ли можно найти в наши дни ту или иную территорию, которая не имела бы вполне опреде­ленного наименования. И это наименование редко является нейтральным. Оно также может выражать определенное виде­ние мира и, значит, может относиться к геополитическому представлению. Изменение наименований часто сопровождают административные преобразования.

Наименова­ние той или иной территории может испытывать влияние опре­деленного геополитического актора. Так, южная часть Дании — старая северная часть Шлезвига (на немецком языке) или Слес-вига — на датском, получила ныне наименование Южного Ютланда по настоянию тех датчан, которые считали, что Слес-виг слишком сильно напоминает о Германии.

Мировой политической практике известны и запрещенные названия. Так, в Турции является запрещенным название тер­ритории Курдистана, где компактно проживает много курдов. Во Франции, например, запрещается использование истори­ческих наименований провинций, что рассматривается как не­кая угроза для единства страны.

Изменение наименований государств также можно отнести к числу важных геополитических действий. Как правило, это яв­ляется свидетельством изменения геополитической эры или геополитического пространства. Известно, что многие государства из числа тех, что были колониями, изменяли после ос­вобождения наименование своей страны в целях укрепления своей идентичности, если не своей легитимности. Это особен­но характерно для стран Африканского континента. Бывшая французская колония Верхняя Вольта стала 4 августа 1984 г. Буркина-Фасо. Дагомея 30 октября 1975 г. стала Бенином, французский Судан стал республикой Мали и т.д. Родезия в 1980 г. отказалась от своего английского по происхождению на­звания и стала Зимбабве.

В Азии в начале XX в. Персия стала Ираном; остров Цей­лон, получив независимость в 1948 г., стал называться, начиная с 1972 г., Шри-Ланка. В конце 1990-х гг. Бирма взяла название Мьянма. Подобные явления имели место и в государствах аква­тории Тихого океана: Новые Гибридские острова с 1980 г. стали называться Вануату.

Пространственная практика.

Геополитические акторы отличаются не только своими тер­риториальными представлениями, но и характером своих отно­шений в пространстве, что неизбежно связано с названными представлениями.

Каждый геополитический актор исторически вырабатывает собственные пространственные практики, которые являются своеобразными инструментами социального контроля или средством укрепления сплоченности групп, из которых состоит общество. Так, в некоторых обществах до сих пор существует практика, тоталитарная по своей сути, отделения части населе­ния от общества в некие гетто, что делает однородной такую группу и резко отличает ее от других групп. В последние годы в ряде западных стран заявила о себе проблема пригородов, в которых оказалось немало выходцев из других стран и где на­копилось немало социально-экономических проблем. Об этом красноречиво говорят пожары волнений в пригородах Парижа в 2006 г.

Социальные классы и группы различаются между собой в том числе и по пространственной практике. Практика жизнеде­ятельности кварталов и городов во многом испытывает на себе влияние той или иной социальной группы, задающей тон в этих кварталах и городах. Правда, под влиянием глобализации в крупных городах уже сейчас взаимодействие представителей одной и той же социальной группы оказывается весьма ограни­ченным. Происходит определенная демократизация мест про­живания людей.

2. Состав и юридическая природа государственной территории

В состав государственной территории входят суша и воды с находящимися под ними недрами и лежащее над сушей и водами воздушное пространство, пределы которых определяются государственной границей.

Сухопутной территорией государства является вся суша в пределах его границ. Водную территорию государства составляют внутренние (национальные) воды и территориальное море. Различие этих двух водных пространств обусловлено режимами плавания иностранных гражданских судов и военных кораблей и связанными с этим вопросами.

К внутренним водам, согласно Конвенции ООН по морскому праву 1982 года, относятся:

1) морские воды, в том числе воды государств-архипелагов, расположенные в сторону берега от прямых исходных линий, принятых для отсчета ширины территориального моря;

2) воды портов;

3) воды заливов, берега которых принадлежат одному государству, если их ширина не превышает 24 морских миль, а также исторические заливы.

Внутренними водами являются также воды рек, озер и иных водоемов в пределах границ одного государства.

Территориальным морем является полоса прибрежных морских вод, ширина которой, согласно Конвенции 1982 года, не должна превышать 12 морских миль.

В состав территории государства также входят находящиеся под его сухопутной и водной поверхностями недра без каких-либо ограничений по глубине. Воздушную территорию государства составляет воздушное пространство, находящееся в пределах его сухопутных и водных границ.

В пределах своей территории государство осуществляет верховенство, которое называется территориальным и является составной частью суверенитета государств. Верховенство государства означает, что власть данного государства является высшей властью по отношению ко всем лицам и организациям, находящимся в пределах его территории, и, кроме того, на территории государства исключается деятельность публичной власти другого государства. Высшая власть государства в пределах его территории осуществляется системой государственных органов в законодательной, исполнительной и судебной сферах.

Вся законодательная, исполнительная и судебная власть государства распространяется как на собственных граждан и организации, так и на иностранных граждан и организации, а также на лиц без гражданства, находящихся в пределах территории данного государства.

Территориальное верховенство выражается также в том, что в пределах своей территории государство может применять все соответствующие закону средства властного принуждения к своим гражданам и иностранцам, если международными договорами не установлено иное. И если действие законов одного государства может распространяться за пределы его территории, то применение средств властного принуждения ограничено, как правило, лишь собственной территорией. Никакое государство не вправе применять свои средства властного принуждения на территории иностранного государства.

Территориальное верховенство включает в себя, естественно, и юрисдикцию государства, то есть права судебных и административных органов по рассмотрению и разрешению всех дел на данной территории в соответствии с компетенцией этих органов. Понятие территориального верховенства гораздо шире понятия юрисдикции, поскольку оно выражает всю полноту государственной власти во всех ее конституционных формах. Но, в то время как полная и исключительная власть государства ограничена пределами его территории, юрисдикция государства в ряде случаев распространяется за пределы его территории.

Согласно международному праву, юрисдикция государства распространяется на лиц, сооружения, установки и транспортные средства, находящиеся в морских водах за пределами его территориального моря и, следовательно, вне пределов его территории. Государство осуществляет исключительную юрисдикцию над своими военными кораблями в открытом море, над своими воздушными судами, находящимися вне пределов территории иностранного государства, а в некоторых случаях и на иностранной территории, над запущенными им в космическое пространство объектами и их экипажами.

Государственная территория представляет собой не только пространство, в котором осуществляется верховная власть данного государства, но также и природную среду с ее компонентами: сушей и водами, воздушным пространством и недрами. Эта среда включает в себя и природные ресурсы, которые используются в промышленности и сельском хозяйстве, в обычной повседневной человеческой деятельности. Все это составляет материальное содержание государственной территории и с точки зрения международного права принадлежит тому государству, в пределах границ которого находится. Согласно современному международному праву, никто не вправе насильственно лишать государство принадлежащей ему территории и соответственно природных ресурсов. Об этом свидетельствуют принципы неприкосновенности и целостности государственной территории, неприкосновенности и нерушимости государственных границ.

Государственная территория, в частности земля с ее недрами, не может использоваться иностранными государствами, их юридическими и физическими лицами в промышленных целях без согласия территориального суверена. Например, без такого согласия незаконны добыча полезных ископаемых на иностранной территории или рыболовство в иностранных территориальных водах. Государство в силу своего суверенитета самостоятельно решает вопрос о допуске иностранных лиц к эксплуатации ресурсов. Иностранные государства и лица должны уважать юридическую принадлежность природных ресурсов территориальному суверену и его право регулировать использование этих ресурсов по своему усмотрению. Все эти положения подтверждались в резолюциях Генеральной Ассамблеи ООН относительно суверенитета государств над их природными ресурсами.

Одна из юридических форм выдачи разрешения на эксплуатацию природных ресурсов - это концессионные соглашения между территориальным сувереном и иностранными юридическими лицами. Условия таких соглашений определяются территориальным сувереном в соответствии с его законодательством. Как правило, иностранные юридические и физические лица наделяются ограниченными правами пользования на определенный срок и за определенную плату.

Иные условия возникают при международно-правовой аренде территории, когда одно государство передает другому на основании договора между ними права владения и пользования определенным участком территории в определенных целях на оговоренный срок и за согласованную плату. В этих случаях арендованный участок хотя и продолжает оставаться государственной территорией государства-арендодателя, государство-арендатор может осуществлять в его пределах свою юрисдикцию в соответствии с соглашением об аренде. На подобных условиях СССР по Договору 1962 года передал Финляндии в пользование на основе аренды советскую часть Сайменского канала.

Высшие органы государственной власти и управления, выступающие в международных отношениях от имени своего государства, имеют полномочия на распоряжение территорией в международных отношениях. Эти полномочия законны лишь тогда, когда они соответствуют конституционным установлениям страны. А осуществление этих полномочий в международных отношениях правомерно лишь в том случае, если оно соответствует основным принципам и нормам международного права.

Суверенитет получает свое выражение в концепции между­народного права, определяемой понятием «невмешательство во внутренние дела». Согласно этой концепции, ни одно государство не имеет права вмешиваться во внутренние дела другого госу­дарства. Однако этот принцип, который вытекает из суверените­та, имеет свои границы. В современных условиях абсолютное невмешательство, как, например, абсолютная свобода, является фикцией. Другие государства и геополитические акторы могут оказывать некоторое воздействие или даже противодей­ствовать действиям государств. Речь в данном случае может идти о так называемых трансгосударственных акторах (церкви, пред­приятия, СМИ) или трансгосударственных феноменах (например, экологи­ческих), которые действуют по своим законам и под­час вопреки юридической концепции суверенитета.

Государство как главный субъект мировой политики.

Государство является главным актором мировой политики. Оно - основной субъект международного права, а его политика определяет характер международных отношений, оказывает непосредственное влияние на степень свободы и уровень благосостояния граждан, на саму человеческую жизнь. Деятельность и даже существование дру­гих субъектов мировой политики в значительной степени зависит от отношения к ним со стороны государств.

При переходе к постиндустриализму изменяется содержание суве­ренитета государств. Он трансформируется из абсолютного, способно­го отрицать общечеловеческие ценности и интересы, в просвещенный, основывающийся на принципах равноправия и самоопределения на­родов, уважения прав личности как высшей социальной ценности.

Просвещенный суверенитет государств допускает возможность демократического ограничения. Если раньше рекомендации мирового сообщества тому или иному государству расценивались как вмеша­тельство в его внутренние дела, то в условиях современного взаимо­зависимого мира решение отдельных проблем, в первую очередь военных и экологических, предполагает учет интересов других госу­дарств. Например, требования одного государства к другому о недо­пущении выбросов в атмосферу вредных веществ предприятиями или загрязнения рек промышленными стоками не могут рассматриваться как вмешательство во внутренние дела или покушение на суверенитет.

В связи с развитием информационных технологий, возникнове­нием мирового коммуникационного сообщества и прогрессирующей проницаемостью границ государственные структуры теряют часть властных полномочий. Государству, включенному в процесс глобали­зации, сложнее контролировать национальную экономику, особенно финансовую систему как ее наиболее мобильный компонент, о чем свидетельствуют финансовые кризисы минувшего десятилетия.

Фактор национально-государственного суверенитета обусловли­вает главную особенность международных отношений — отсутствие у них единого ядра власти и управления. Международные отноше­ния строятся па принципе полицентризма и полииерархии. Поэтому в их функционировании большую роль играют стихийные процессы и субъективные моменты.

Являясь формально юридически равными с точки зрения междуна­родного права, государства различаются по своей территории, числен­ности населения, природным ресурсам, экономическому и военному потенциалу, социальной стабильности, политическому авторитету и т. д. Эти различия резюмируются в неравенстве государств по своей мощи, включающей вышеперечисленные факторы и обстоятельства.

В науке утверждается новая трактовка мощи государства, учиты­вающая реалии постиндустриализма. Согласно этой трактовке:

1)   снижается значение традиционных компонентов национальной мощи — территории, природных ресурсов и численности населе­ния, — являвшихся объектом острого соперничества в рамках предшествующей индустриальной эпохи;

2)   основными источниками национальной мощи, включая ее воен­ный компонент, становятся способность экономики к технологи­ческим нововведениям и качество человеческого материала.

С учетом новых параметров национальной мощи начала утрачивать смысл распространенная в период холодной войны классификация государств на сверхдержавы (США и СССР), великие державы (Ки­тай, Великобритания, Франция, Германия), средние государства (Ита­лия, Испания и др.) и малые государства (Бельгия, Голландия и др.).

3. Миропорядок XXI века

По окончании «холодной войны» мир охватила эйфория. Эра сверхдержав была отмечена острейшим соперничеством между Западом и Востоком, повлекшим за собой столь масштабную гонку вооружений, что планета стояла перед реальной уг­розой уничтожения. Крах коммунизма в Восточной Европе и кризис советской модели как внутри СССР, так и на международной арене, казалось, обозначили контуры нового мира — «одного мира»[1], говорящего на «одном языке». «Новый мировой порядок» должен был зиждется не на идеологическом конфликте и равновесии страха, а на всеобщем признании международных норм и принципов морали. Главным здесь было осознание того, что разногласия следует разрешать мирным путем, агрессия и экспансионизм подлежат противодействию, ядерные арсеналы должны быть по­ставлены под контроль и сокращены, а население всех стран, каковыми бы они ни были, заслуживает самого справедливого обра­щения на основе уважения прав человека. И первые свои испытания идея нового мирового порядка прошла, казалось, самым благополучным образом.

Нападение Ирака на Кувейт в августе 1990 г. вызвало столь возмущенную реакцию в мире, что образовался самый широкий альянс западных и исламских государств, который в ходе «войны в заливе» 1991 г. в конце концов и заставил Ирак отступить.

По отношению к событиям в Югославии, где за распадом страны в 1991 г. последовала война между Сербией и Хорватией, впервые ярко проявилась миротворческая роль Конференции по безопасности и сотрудничеству в Европе (в 1994 г. переименованной в Организацию по безопасности и сотрудничестве в Европе - ОБСЕ), так что даже возникла идея о том, что она в конце концов могла бы заменить собой НАТО и Организацию Варшавского договора. Более того, хотя с момента своего рожде­ния в Хельсинки в 1975 г. Организация в общем-то не выходила из тени сверхдер­жав, именно на парижской встрече глав правительств государств ОБСЕ в ноябре 1990 г. был выработан договор, формально положивший конец «холодной войне». Первым этим надеждам на расширение сотрудничества и взаимопонимания в мире, однако, не суждено было сбыться: весьма скоро наружу вырвались новые пробле­мы и противоречия.

Архитекторы нового мирового порядка полагали, что он должен быть «завязан» на США. Биполярный мир уступил место однополярному, где роль «всемирного полицейского» заведомо была отведена США — единственной державе с военной мощью и каким-то более или менее общепризнанным политическим правом вме­шиваться в те или иные события. Эту роль США и сыграли в целом ряде случаев: в операции «Буря в пустыне» с изгнанием Ирака из Кувейта, в «гуманитарной интер­венции»[2] НАТО в дела бывшей Югославии с вытеснением сил сербов из Косово в 1999 г., в воздушных бомбардировках Афганистана с последующим свержением Талибана в 2001 г. Более того, казалось, что США с их приверженностью идеалам либеральной демократии стремятся, в отличие от сверхдержав прошлого, не к захвату чего-либо в мире, а к распространению политической свободы и рыночного капитализма. Этот образ подпитывался и теми тенденциями демократизации, ко­торые США поддерживали, скажем, в Латинской Америке и Азии, где прежде гос­подствовали авторитарные режимы. Словом, глобальная гегемония США, каза­лось, обещала принести международному сообществу мир, а с ним вместе самое широкое политическое и экономическое сотрудничество.

Однако над этой картиной международного братства и мира во всем мире при спонсорстве США витает целый ряд вопросов. Например, Наум Хомски и некоторые другие сомневаются в том, что США на международной арене действуют бескорыстно, и в том, что есть что-то «новое» в новом мировом порядке. С их точки зрения антииракская коалиция 1990-1991 годов состоялась лишь потому, что озабоченность США и в целом Запада вопросами поставки нефти в данном случае совпала с беспокойством исламских государств, в первую очередь Сирии и Саудовской Аравии, по поводу возможного усиления Ирака. А гуманитарная интервенция в Косово привела лишь к повышению уровня насилия и нарушения прав человека, - мировому сообще­ству было показано, что в каких-то случаях принцип национального суверенитета можно ни во что не ставить. Сама идея нового мирового порядка, может быть, изначально была не чем иным как попыткой повернуть историю в такое русло, которое более всего отвечало бы интересам США и целям сохранения их господ­ства в мировой экономике.

Но есть основания сомневаться и в том, что США способны играть роль миро­вого полицейского, если бы даже мир и хотел этого.

Во-первых, громадное ядерное превосходство не так-то легко превратить в реальные военные преимущества, что мир наблюдал и в провале американской войны во Вьетнаме в 1970-х годах и в их отнюдь не триумфальном уходе из Сомали в 1995 г. Но вопрос стоит еще глубже: достаточно ли у США экономического ресурса для сохранения своей глобальной роли, особенно сегодня, когда относительная доля этого ресурса явно уменьшается на фоне экономического возрождения Японии и Германии. Есть основания говорить о том, что США попадают в ситуацию «имперского пере­напряжения сил», как в истории это было уже не раз с другими великими державами.

Серьезные трещины в концепции нового мирового порядка появились и тогда, когда наружу вырвались те противоречия и конфликты, что в годы «холодной вой­ны» находились под спудом. Ведь наличие внешней угрозы, будь то международ­ный коммунизм или капиталистическое окружение, всегда дает обществу чувство цели и внутренне сплачивает его; можно даже сказать, что в свое время и Запад и Восток в каком-то отношении сами себя «загнали в логово» взаимного антагониз­ма. Сегодня, однако, во многих государствах мы видим свидетельства того, что с исчезновением внешней угрозы набирают силу центробежные тенденции, идущие, как правило, от национальных, этнических и региональных противоречий. Это про­исходит вообще по всему миру, но явственнее всего в Восточной Европе: примеры — длительный кровопролитный конфликт между сербами, хорватами и мусульмана­ми в бывшей Югославии и война между Россией и сепаратистской Чечней, начав­шаяся в 1994 г. Возникает, таким образом, перспектива опасно нестабильного мира, полного этнических и региональных противоречий: примером здесь опять-таки может служить бывшая Югославия, где сербы осуществляли геноцид в масштабах, напо­минавших преступления Второй мировой войны, в то время как международное сообщество, пока ситуацию не взорвал косовский кризис, издалека наблюдало за происходящим.

Итак, вместо упорядоченного мира — с мировым полицейским или без него — возникает мировой порядок, который можно было бы назвать новым миро­вым беспорядком, так как здесь царит беззаконие и инертность. Впрочем, идея стабиль­ной однополярности, возможно, с самого начала была мифом, поскольку гегемо­ния одного государства всегда вызывает раздражение и враждебность со стороны других государств, а роль мирового полицейского до бесконечности выполнять не­возможно. Однополярность поэтому может быть всего лишь какой-то переходной фазой.

Уже сегодня есть признаки того, что мировой порядок XXI века будет мно­гополярным и в нем будет пять или, возможно, больше центров силы, не говоря уже о том, что здесь всегда придется считаться с угрозами, исходящими от «госу­дарств-изгоев» и международного терроризма. В дополнение к США, за которыми, очевидно, сохранится лидерство в областях «безопасного могущества», таких, как интеллектуальный капитал и передовые технологии, в число главных акторов вой­дут Китай, Европейский Союз при господстве Германии, Япония и Россия; важная роль будет также принадлежать региональным центрам силы вроде Бразилии и Индии.

Претензии Китая на статус великой державы основываются на его быстром экономическом росте со времени начала рыночных реформ в 1970-х годах, громад­ном населении и растущей военной силе. По прогнозам Мирового банка, если в стране сохранятся нынешние темпы роста, к 2020 г. Китай станет самой большой экономикой мира. В настоящее время Китай уже занимает второе место в мире по ВВП, обогнав Японию.

Германия и Европейский Союз имели высокие темпы экономи­ческого развития с 1950-х годов, а с момента окончания «холодной войны» выка­зывали все больше и больше признаков самостоятельности и обособления от США и НАТО. Это с очевидностью было видно в ускоряющихся темпах становления валютного и политического союза, расширении ЕС, расширении его военной программы.

Россия, воз­можно, окончательно утратила свой контроль над Восточной Европой и перестала быть экономической сверхдержавой, но ее ядер­ный арсенал вполне обеспечивает ее дипломатические позиции, а численность насе­ления и природные ресурсы — основу для экономического прогресса в будущем.

И все-таки не вполне ясно, что несет с собой многополярный мир. Возможно, мировой порядок XXI в. будет напоминать собой классическую систему баланса сил Европы XIX в. Периоды стабильности тогда прерывались войнами, как только баланс сил нарушался. Пессимисты говорят, что многополярность внутренне не­стабильна: в то время как биполярность жестко структурирована, пусть хотя бы двусторонним антагонизмом, многополярность порождает более текучие и менее предсказуемые условия, при которых главные акторы всегда находятся в большей или меньшей неопределенности относительно своих собственных ролей и задач.

Чем выше здесь уровень равенства между великими державами, тем нестабильнее система, поскольку каждая из сторон может поддаться соблазну изменить баланс сил в свою пользу и тем самым добиться гегемонии. В такой ситуации союзы легко складываются и распадаются, вчерашние союзники становятся противниками (не происходит ли сегодня чего-то подобного с США и ЕС), а противники — союзни­ками (например, США и Россия или Китай и Япония). При таких сдвижках воз­можно даже становление новой биполярной системы в виде двух союзных блоков государств. Еще одним фактором нестабильности многополярной системы стано­вится способность небольших по численности террористических групп и слабых в экономическом и политическом отношении «государств-изгоев» нанести такой системе совершенно «непропорциональный» ущерб.

Но есть и оптимистический взгляд на многополярность, усматривающий в ней какие-то новые возможности для мира и стабильности. Оптимисты полагают, что при более плюралистическом мировом порядке чья-либо глобальная гегемония здесь совершенно невозможна: множественность независимых акторов и перетасовка альянсов сами собой обеспечат баланс сил. Но даже и при этом международная система XXI века будет отличаться от всех прежних международных систем в од­ном важнейшем отношении: все государства здесь, даже великие державы и сверх­державы, будут жить в ситуации взаимозависимости, сокращающей степень свобо­ды их деятельности ввиду глобализации и возрастающего значения международных организаций.

«Юг-Север».

Для современного миропорядка стало характерным выражение «Север - Юг», актуализирующее перенос акцентов в противостоянии с идеологических на социальные параметры.

Выражение «Противостояние Север - Юг» вошло в оборот по публикации так называемых «док­ладов Брандта» «Север — Юг: Программа выживания» (1980) и «Общий кризис: сотрудничество Севера и Юга во имя развития мира» (1983).

Деление мира на «Север» и «Юг» отражает различия в промышленном развитии этих регионов: в то время как львиная доля промышленности сконцен­трирована в Северном полушарии, в Южном (за исключением «Австралазии») царит нищета и разорение. При этом сами термины «Север» и «Юг» имеют не географическое, а концептуальное значение. Концепция призвана привлечь внимание мирового сообщества к тем механизмам, через которые помощь развивающимся странам, долги «третьего мира» и деятельность многонацио­нальных корпораций (МНК) лишь закрепляют ситуацию структурного неравенства между Севером с его высоким уровнем заработной платы, громадными капиталовложениями и высочайшей степе­нью индустриализации и Югом с его, напротив, нижайшим уровнем заработной платы, мизерными капиталовложениями и преимущественно аграрной экономикой. При этом в «докладах Брандта» было указано на взаимозависимость Севера и Юга, причем особый акцент делался на том, что в долго­срочной перспективе благосостояние первого напрямую зависит от развития последнего.

«Ворота в глобальный мир».

В XXI веке становится актуальной модель «ворот в глобальный мир» и окружающей их «хоры» (подконтрольной вспомогательной территории). Для «ворот» важно находиться на пересечении транспортных путей, быть одним из центров глобальных коммуникаций, средоточием деловой активности и переговорных практик.

Важным дополнением является указание на обычную близость «ворот» к центрам власти, как местам принятия административных решений, в том числе фискальных, местам накопления и распределения государственных ресурсов (бюджета), местам средоточия элиты с высоким уровнем престижного потребления.

Также значимо различение истинных «ворот» (например, Нью-Йорка, Лондона или Гонконга) от «квазиворот» (например, Москвы), которые хоть и привлекают торговые сети, становятся крупными центрами, но транзакционные издержки в них остаются существенно более высокими, чем в истинных «воротах» из-за перманентной необходимости «делиться» с местной властной элитой. «В результате «квазиворота» притягивают к себе ресурсы только политически контролируемой ими страны. Они не становятся местом, где взаимодействуют ресурсы других «ворот» и их «хор», и не превращаются в центры транзитной торговли (за исключением случаев транспортной монополии) и кредита для всего «мира-экономики». Международная торговля в «квазиворотах» сводится лишь к обмену ресурсов их собственной «хоры» на иностранные ресурсы». Некоторые «квазиворота» могут превратиться в истинные «ворота» (например, Париж, Милан, Берлин, Токио, вероятно, на этом пути также Шанхай, Пекин, Бомбей, Стамбул).

Нормативные выводы из концепции вполне понятны:

-        В большой стране должны быть не одни, а несколько «ворот в глобальный мир», во-первых, так снижаются логистические издержки доступа к ним от удаленных провинций, во-вторых, конкуренция «ворот» внутри страны снижает транзакционные издержки и повышает их привлекательность в глобальном масштабе;

-        «Квазиворота» следует трансформировать в истинные «ворота», для этого есть общеизвестные пути: демонополизация, защита собственности, в том числе, зарубежной, от властного произвола и т.д.; труднее вопрос о преодолении эгоистических интересов местных властных элит, поскольку и волевые «чистки»,  «кадровые революции», и эволюционное переключение рентных интересов — все имеют немалые ограничения и риски.

Европейский союз как важнейший экономический партнер России.

Европейский союз, который многими вос­принимается ныне как квинтэссенция всей европейской цивилизации, является главным цивилизационным ориентиром, хотя и не та­ким безусловным, как ранее, и важнейшим эко­номическим партнером России. Периодичес­кие охлаждения отношений и даже обострения конкуренции, неизбежные при взаимодействии крупных международных субъектов, не должны заслонять главного. Успешное развитие нашей страны неотделимо от экономической интегра­ции и политического сближения с ЕС. Это тем более верно с учетом обострения внешних вызо­вов, ужесточения и хаотизации глобальной по­литико-экономической конкуренции.

Критика современного состояния Евросоюза, сколь бы справедливой она ни была, не умаля­ет беспрецедентные достижения интеграции. За полвека этот процесс сформировал уникальную международную среду, в основе которой — пре­одоление межгосударственных противоречий и достижение целей отдельных участников толь­ко и исключительно путем многостороннего сотрудничества. Европа, похоже, закончила с худшим в своей истории — бесконечными вой­нами, в т.ч. мировыми, унесшими десятки, если не сотню миллионов жизней только в прошлом столетии.

В современном мире именно государства — члены Европейского союза демонстрируют на­ибольшую готовность и способность к ограни­чению национальных амбиций ради достижения общих целей. Западная Европа, в недавнем про­шлом — источник бесконечных военных конф­ликтов, сейчас являет собой единственный при­мер целенаправленной стратегии взаимопонима­ния и сотрудничества даже весьма отличающихся стран. И этот неоценимый опыт - и потрясаю­щее и уникальное для человеческой цивилиза­ции достижение.

4. Меняющийся ЕС в меняющемся мире

На протяжении долгого времени распростра­ненным клише, применявшимся в международ­ной политической дискуссии для описания роли Европейского союза в мире, было определение «экономический гигант и политический гном». Ряд событий последнего времени — успешные действия Евросоюза во время российско-гру­зинского конфликта (август 2008 г.) и способ­ность стран ЕС координировать свои действия на встрече кризисной «Большой двадцатки» (но­ябрь 2008 г. и апрель 2009 г.) — позволяет говорить и повышении политической значимости союза.

С политической точки зрения Европейский союз находится в переходном состоянии. Элиты государств-членов не в состоянии сформулировать новые стратегические цели совместного раз­вития, будь то политическая, сходная с прежней (предотвращение военного соперничества в За­падной Европе), или экономическая (например, Общий рынок) задача. Только наличие «большо­го проекта» и осознание связанных с ним выгод могут заставить государства пойти на уступки и самоограничения. В противном случае внутрен­ние трения нарастают, а готовность к взаимным компромиссам снижается.

ЕС не способен выступить интегратором собственного проекта мироустройства, а его вне­шнеполитическое влияние постепенно сокраща­ется, что являет собой разительный контраст с экономической мощью объединения. Выработка единой политики упирается в принцип наимень­шего общего знаменателя, значение которого еще и снижается по мере увеличения количества стран-членов.

У стран — членов Европейского союза от­сутствуют военные возможности, сопостави­мые с Россией и США, кроме того, ряд госу­дарств (Великобритания, Польша, страны Бал­тии) связаны прочными союзническими и даже подчиненными отношениями с Соединенными Штатами. Субъектность в этой области, необ­ходимая для превращения в реальный центр силы XXI века, возможна в случае качественно­го прогресса сотрудничества с Россией по всем направлениям.

В области внешней политики и дипломатии страны Евросоюза могут выступать посредником при урегулировании конфликтных ситуаций, от решения которых устраняются другие крупные международные игроки и организации. Поэтому можно сказать, что Европейскому союзу объек­тивно выгодна относительная неэффективность Совета Безопасности ООН и ОБСЕ и даже со­хранение умеренного российско-американско­го соперничества. Но если отношения между Россией и США будут обостряться, страны Ев­ропейского союза окажутся перед чрезвычайно сложным выбором с угрозой возвращения на позиции младшего партнера Соединенных Шта­тов.

Осложняющим фактором для ЕС станет трансформация глобальной стратегии США. Ва­шингтон постепенно переориентируется на пер­спективу глобального взаимодействия с новыми великими державами, в особенности с Китаем и Индией, становясь для Европы менее надежным партнером, и все меньше рассматривает ЕС как ключевого игрока и союзника. После десятиле­тий почти безоговорочной поддержки европей­ского интеграционного проекта Соединенные Штаты перешли к его мягкому ограничению. Эта тенденция усилится в случае интенсифика­ции попыток Европейского союза играть роль самостоятельного военно-политического игро­ка.

После расширения (12 новых стран в 2004-2007 гг.) Европейский союз вышел на «истори­ческие рубежи Европы», а численность его на­селения достигла 500 млн. человек. В результате объединение стало отождествлять себя со всей Европой и претендовать на роль мощного иг­рока в мировой политике. Но неспособность стран - членов ЕС привести масштабы сотруд­ничества в области безопасности и внешней по­литики в соответствие требованиям, предъявля­емым самостоятельным центрам силы, вылилась в некоторую провинциализацию Европейского союза, который сосредоточился на непосредс­твенно примыкающих регионах. Расширение Евросоюза, подстегнув его амбиции играть бо­лее заметную роль в мировой политике, усилило внутреннюю разобщенность и снизило возмож­ности выступать в качестве самостоятельного и целостного субъекта мировых политических процессов.

Динамика изменения доли ЕС в мировой экономике свидетельствует о том, что выход ее к 2020 г. за переделы 17% мирового ВВП маловероятен. Отставание Евросоюза особенно замет­но в области исследований и высоких техноло­гий. В настоящее время Европейский союз тра­тит меньше 2% ВВП на данный сектор (США и Япония — порядка 3%). Вперед, даже в high-tech, начинает вырываться Китай. Затраты на разви­тие информационных и коммуникационных тех­нологий составляют в ЕС 6,93% ВВП, при 8,22% в Соединенных Штатах и 8,98% в Японии. В будущем разрыв будет весьма трудно компенсиро­вать — все более заметно перетекание среднего класса и инновационного сектора из Европы в Азию. Это также может привести к негативным последствиям для социальной стабильности в странах «старой Европы».

Наиболее сложным внешнеэкономическим вопросом является энергетическая зависимость Евросоюза от внешних источников. Страны-члены будут стремиться к укреплению энергети­ческих отношений с Россией и приданию им как можно более прочного и взаимообязывающего характера. Теоретически может быть поставлен вопрос о создании единого энергетического ком­плекса России и Европы, основанного на гаран­тиях прав собственности, создании совместных инструментов управления в отрасли, единого правового и регулятивного поля. Но политичес­кие предпосылки для этого только просматриваются. Их по сути надо создавать. Пока превали­рует остроконкурентный подход, основанный на стремлении усилиться за счет России.

Влияние кризиса на ЕС.

Замысел Конституции для Европы состо­ял в том, чтобы совершить качественный шаг в направлении федерализации. Европейская эко­номическая интеграция достигла пределов, за которыми должно было следовать прямое вме­шательство в базовые суверенные права государ­ств — налогообложение, социальная политика, энергетика, а также оборона и безопасность. Но этот рубеж Европа преодолеть пока не смогла. В ближайшие 5-10 лет прогресс в усилении над­национального регулирования практически ис­ключен. Объективная необходимость ограниче­ния суверенных прав стран - членов Евросоюза ради повышения экономической и политической конкурентоспособности объединения вступает в конфликт с глобальной тенденцией к усилению государственного вмешательства в экономику и протекционизма как реакции на общемировые вызовы.

В своей антикризисной политике страны Ев­росоюза, несмотря на сильные протекционист­ские импульсы в ряде государств (прежде всего во Франции), продемонстрировали способность из­бегать мер, которые нанесли бы ущерб их партне­рам по общему рынку. Это — выдающееся дости­жение интеграции, как и способность к активным и слаженным коллективным действиям, направ­ленным на совершенствование государственного регулирования в финансовой сфере. Но когда кри­зис всерьез затронул реальный сектор (что чревато политическими последствиями для национальных правительств), страны-члены решительно ограни­чили попытки Брюсселя определять условия госу­дарственной помощи предприятиям.

Финансово-экономический кризис выявил ослабление «рефлекса интеграции». В наиболее острый период (сентябрь 2008 г. - апрель 2009 г.) страны-члены сконцентрировались на наци­ональных мерах по спасению банковской систе­мы. Были проигнорированы фундаментальные нормы европейского права относительно невме­шательства государства в экономику.

Страны-члены критически восприняли пред­ложения КЕС об увеличении государственных расходов (кейнсианские меры) и переходе от Евросоюза как регулятивной системы к объеди­нению как центру перераспределения средств. Окончательный пакет мер подчеркивает, что члены Европейского союза должны варьировать макроэкономическое регулирование, исходя из специфики кризисных явлений на их террито­рии.

Концептуальный кризис проявляется в том, что доминирующими идеями современного ре­гулирования рынка являются, с точки зрения Европейской комиссии, снижение администра­тивного и нормативно-правового бремени пред­приятий, а также более активное применение конкурентного законодательства. Акцент дела­ется на техническом инструментарии, а не на конечной цели. Усилия Европарламента ориен­тированы скорее на оптимизацию внутренней работы этого института, а не на развитие Евро­пейского союза. Наконец, деятельность Евро­пейского суда отражает поиск нового баланса сил между общими структурами и странами-членами. Таким образом, для всех институтов характерно преимущественное внимание к про­цессу, а не результату интеграции.

В области экономического регулирования это ведет к обострению противоречий между стра­нами-членами. Группа стран (под руководством Франции) настаивает на усилении государствен­ного вмешательства, в том числе ограничении независимости Европейского центрального бан­ка (ЕЦБ) и гарантиях дотаций фермерам. Этому противостоят государства, требующие сохране­ния самостоятельности ЕЦБ и реформирования системы сельскохозяйственных субсидий. При появлении сложностей в национальных эко­номиках страны-члены продолжают нарушать обязательства по ограничению дефицита госу­дарственного бюджета — основного параметра валютного союза.

Столь же заметны противоречия между го­сударствами (Франция, Германия, большинство южных стран), нацеленными на протекционизм, ограничение либерализации энергетики и теле­коммуникаций, и теми (Великобритания, Шве­ция), кто поддерживает свободу международной торговли, право потребителей на выбор товаров, углубление либерализации и стимулирование конкуренции. Это ведет к непоследовательно­сти, в том числе в отношениях с третьими стра­нами.

Энергетический сектор характеризуется край­ней степенью политизации, что вызвано неспо­собностью государств и компаний Европейского союза сохранить контроль над производством и поставками энергоносителей, провоцирующий опасения относительно стабильности поставок углеводородов из-за рубежа. Главная причи­на беспокойства — рост цен на энергоносители и перераспределение ВНП в пользу стран-производителей — скрывается или даже не осознается, а это мешает выработке рацио­нальных подходов.

Усилия по либерализации энергетического сектора КЕС противоречат интересам стран-членов, которые предпочитают опираться на собственные энергомонополии. Однако Брюс­сель ссылается на необходимость обеспечения энергобезопасности, ратуя за большую гибкость внутреннего рынка Евросоюза, диверсифика­цию энергетического баланса (возобновляе­мые источники, атомная отрасль) и маршрутов транспортировки углеводородов. Тем не менее, структура энергетического баланса, а также основные поставщики по-прежнему определя­ются на уровне стран-членов. На сегодняшний день в ЕС отсутствует общий энергетический рынок, и он вряд ли появится в обозримом бу­дущем, если в дело не вмешаются форс-мажор­ные обстоятельства.

В ходе расширений 2004-2007 гг. заметно возросла гетерогенность объединения. Сохра­няются ограничения на свободу передвижения рабочей силы из новых стран-членов в старые. Формальное выполнение критериев для вступ­ления в зону евро не ведет к сближению макро­экономических параметров «ветеранов» и «но­вичков». Их преждевременное присоединение к единой валюте способно подрывать евро изнут­ри. Активизировалась борьба вокруг перерасп­ределения средств из общего бюджета, посколь­ку старые страны-члены не хотят отказываться от причитающихся им ассигнований в пользу менее развитых государств Центральной и Вос­точной Европы. Особой остроты эта проблема достигла в связи с тяжелым кризисом, в котором оказались недавно присоединившиеся страны зимой-весной 2009 г. Вопрос спасения экономик некоторых государств-членов (Венгрия, Латвия, Болгария) расколол Евросоюз на саммите 1 мар­та 2009 года.

Вообще, элиты стран - основателей интег­рации не готовы, несмотря на все заявления, воспринимать восточноевропейских партнеров как равных, те же, в свою очередь, пока не мо­гут вписаться в систему общественных связей и обычаев Европейского союза образца до 2004 года.

Большое количество вступивших стран не позволили блоку вовремя и оптимально социа­лизировать новые государства и их руководство. Под угрозой оказались неформальные нормы ЕС (поиск политического компромисса по законо­проектам, нахождение консенсуса для выстраи­вания единой линии, характер дебатов и т.д.).

Рост внутренней разобщенности Евросоюза существенно осложняет решение проблемы по­литического лидерства. Несмотря на попытки Н. Саркози и А. Меркель играть роль европейских лидеров, они не способны преодолеть инерцию ряда стран, в том числе новых, и обеспечивают некоторую динамику ЕС только в узких вопро­сах (экология, иммиграция) или на короткий промежуток времени. К тому же в отношениях двух традиционных составляющих интеграци­онного мотора — Германии и Франции — на­блюдается нарастание элементов соперничества. Предложения ряда государств Европейского со­юза заполнить вакуум политического лидерства созданием группы стран-членов, включая пред­ставителей «новичков», также остаются нереа­лизованными. Не получает поддержки и стрем­ление Еврокомиссии взять на себя политическое лидерство. Скорее наоборот, политическое вли­яние КЕС снижается по мере определенной ре­национализации.

Структуры, разработанные для шести стран - основателей евроинтеграции, а затем адаптиро­ванные для 12 и 15 участников, плохо работают в ЕС-27. Именно поэтому Конституционный до­говор 2004 г. и затем Лиссабонский договор 2007 г. предлагали упростить процедуры принятия решения в Совете министров, оптимизировать деятельность КЕС и других органов Евросоюза и четко разграничить полномочия европейских институтов и стран-членов.

Европа и соседи: влияние.

На долю Европейского союза приходится около 20% мирового экспорта и импорта, а так­же около 20% мирового ввоза и вывоза прямых инвестиций. В совокупности это обеспечивает серьезное влияние ЕС как геополитического актора, а также обеспечивает основу его авторитета как «гражданской», или мягкой, силы.

Однако позиции Евросоюза в мировой эко­номике имеют тенденцию к ослаблению. Важ­нейшим фактором останется неспособность ключевых государств (Германия, Франция, Ита­лия, Бельгия, Нидерланды) коренным обра­зом реформировать систему своих социальных расходов. В результате Китай, растущие страны Азии и, отчасти, Африки и Латинской Америки перетягивают на себя инвестиции уже не только в добычу ресурсов и традиционное промышлен­ное производство, но и в относительно высоко­технологичный сектор.

Общая торговая политика ЕС, созданная в 1950-е годы и неоднократно реформированная в 1990-е годы, не соответствует современно­му состоянию мировых хозяйственных связей. Она охватывает только передвижение товаров и услуг, а также вопросы интеллектуальной собст­венности. В то время как в структуре внешнеэко­номической деятельности возрастает роль инос­транных инвестиций, их регулирование остается на национальном уровне.

Тем не менее, внешнеэкономическая по­литика, а также ее институты и процедуры (в особенности, антидемпинговое регулирование) остаются главным инструментом продвижения интересов Европейского союза. Важнейший инструмент политического влияния Евросоюза в мире - принцип политической обусловленности, разработанный в начале 1990-х годов. Он ставит развитие торгово-экономических связей ЕС с внешними партнерами в зависимость от уваже­ния им демократии, прав человека и верховенства закона. Степень соблюдения этих парамет­ров Брюссель оценивает сам в соответствии с собственными индикаторами.

Хотя таким образом Европейский союз пыта­ется компенсировать свое недостаточное влияние на глобальные и региональные процессы, на деле этот принцип, с одной стороны, ослабил потен­циал его внешнеэкономических связей, а с дру­гой — вызвал раздражение большинства партне­ров. Неравномерность же применения принципа обусловленности к разным странам подрывает моральный авторитет Евросоюза и, как следс­твие, его влияние в мире.

Другим важным инструментом достижения политических и экономических целей является требование правовой гармонизации. Регулирова­ние Европейского союза экстраполируется на его партнеров, чтобы облегчить европейским компаниям ведение бизнеса в странах-партне­рах. Налицо стремление ввести в брюссельское русло правовое развитие третьих стран. Положе­ния о правовой гармонизации введены в текст соглашений с третьими странами, а в 2007 г. были дополнены «принци­пом взаимности». Несоответствие регулирования рынка в третьих странах принятым в ЕС стан­дартам может, согласно последнему принципу, служить основанием для ограничения экспорта товаров и инвестиций из этих стран.

Принцип взаимности является инструментом негативного воздействия, ведь он не сулит пар­тнеру выгоды от игры по предлагаемым прави­лам, а угрожает ему ограничительными мерами. В настоящее время данный принцип становится одним из главных раздражителей для России, со временем неизбежны трения и с другими цент­рами мировой экономики.

Активизация дискуссий о принципе взаим­ности отражает попытки примирить две груп­пы стран-членов Евросоюза: тех, кто призывает защищать от конкуренции европейские товары, произведенные с соблюдением дорогостоящего социального и экологического регулированияфранцузская» группа), и тех, кто отстаивает свободу торговлибританская» группа). Экстра­поляция правового режима Европейского союза позволила бы найти внутренний консенсус от­носительно общей торговой политики. Как инс­титуты ЕС, так и страны-члены игнорируют тот факт, что подобные меры ограничивают свободу реформирования третьих стран, а само навязы­вание норм извне вызывает растущее раздраже­ние. В долгосрочной перспек­тиве принцип взаимности может стать одной из главных причин упадка «мягкого влияния» Ев­росоюза в мировой экономике и политике.

Важным «гражданским» компонентом дейс­твий на мировой арене продолжает оставаться и т.н. глобальное экологическое лидерство, ко­торое выражается в первую очередь в продвиже­нии режима ограничения выбросов парниковых газов. ЕС распространяет действие своего весь­ма жесткого экологического законодательства и на компании третьих стран, которые работают на территории Европейского союза.

В последние годы Евросоюз теряет влияние на традиционных рынках развивающихся стран. Это связано как с требованиями политической обусловленности экономических контактов, так и с необходимостью адаптации связей к новым требованиям ВТО, которые запрещают префе­ренциальную торговлю, ранее служившую ос­новой взаимодействия с большинством бывших колоний. Предложенный ЕС проект зоны сво­бодной торговли товарами и услугами с развива­ющимися странами вызывает критику последних как асимметрично ориентированный на Европу. Пока идут дискуссии, привычные европейские рынки активно занимают китайские товары и капитал, не предъявляющие к экономическим партнерам дополнительных условий.

Ослабление позиций Евросоюза на традици­онных рынках, а также дефицит новаторского подхода в отношениях со странами-соседями по­вышают значимость инициатив наиболее актив­ных стран-членов. Необходимо отметить и т.н. Средиземноморский союз Н. Саркози, и новую «восточную инициативу» Польши и Швеции. Это может привести к тому, что отдельные на­правления деятельности Европейского союза на международной арене будут монополизированы конкретными странами или группами стран.

Важной частью общей торговой политики ЕС является его деятельность во Всемирной торго­вой организации (ВТО). Брюссель активно задействует институты ВТО в разрешении торговых споров с основными партнерами и для навязывания им правовой гармонизации. Это, в частности, име­ло место в дискуссиях о вступлении России в эту международную структуру. Наконец, Брюссель совместно с Вашингтоном используют ВТО для создания глобальных режимов регулирования в сферах, которые уже прописаны у них на нацио­нальном уровне (регулирование вопросов интел­лектуальной собственности, инвестиций и т.п.).

Однако сегодня эффективность инструмен­тария ВТО как средства давления на партнеров Европейского союза значительно снизилась.

Во-первых, за последние несколько лет дан­ный ресурс использовался ЕС избыточно. Зачас­тую у Брюсселя отсутствовали другие эффектив­ные инструменты воздействия, особенно если партнеры Евросоюза не стремились в него всту­пить и единственным средством влияния было выставление условий присоединения к ВТО. При этом в рамках переговоров по ВТО данным государствам (в первую очередь России) предъ­являлись требования, существенно выходящие за рамки компетенции организации.

Во-вторых, ввиду нежелания Европейского союза и Соединенных Штатов идти на компро­мисс в вопросе дотаций сельскому хозяйству ВТО значительно ослабла как универсальный много­сторонний регулятор международной торговли. Это, в частности, обусловило практически безна­дежный тупик, в котором пребывает Дохийский раунд переговоров о дальнейшей либерализации международной торговли.

По этой причине укрепляется тенденция выстраивания Евросоюзом преференциальных двусторонних торговых режимов с главными внешнеэкономическими партнерами в качестве не только дополнения, но и альтернативы пра­вилам и стандартам ВТО. По мере ослабления ВТО двусторонний компонент во внешнетор­говой политике Европейского союза начинает преобладать над многосторонним. В первую оче­редь Брюссель провозгласил задачу создать ре­жимы свободной торговли (или приближающи­еся к нему режимы) со странами «соседства», с одной стороны, и главными центрами мировой экономики, в том числе с Россией, с другой. ЕС будет стремиться прописать положения о зоне свободной торговли (ЗСТ) во всеобъемлющих соглашениях, заключаемых с этими странами. Регулирование торговых режимов будет базиро­ваться преимущественно на правилах и стандар­тах самого Европейского союза, должны предо­ставить европейскому бизнесу существенные преимущества перед бизнесом стран-партнеров. Кроме того, данные режимы, по мнению Евро­союза, должны, согласно принципам взаимнос­ти и политической обусловленности, предпола­гать либерализацию экономик.

Проблемы достижения единства.

Попытки выстроить общую политику и по­литику в сфере безопасности предпринимались с 1992 г. (Маастрихтский договор). В 1999 г. она была дополнена политикой в области безопас­ности и обороны. Однако Европейскому союзу не удалось стать самостоятельным субъектом и центром силы. Страны-члены не готовы посту­паться суверенитетом в таких центральных для любого государства областях, как внешняя по­литика, безопасность и оборона. В условиях же характерного для мира в целом «возвращения государства», преобладания национальных ин­тересов над общими усредненными интересами Европейского союза, вероятность выстраивания наднациональной общей внешней политики и политики безопасности в обозримом будущем минимальна.

Многостороннее сближение подходов стран — членов ЕС к тем или иным сюжетам мировой политики, согласование интересов и выработка единой позиции по принципу общего знамена­теля также труднореализуемы ввиду разнород­ности интересов государств по многим вопросам внешней политики. Среди последних — отноше­ния с США, Россией, странами бывшего СССР, расширение Евросоюза, реформа международ­ного права и международных институтов и т.д. Как правило, линия раскола проходит между континентальными западноевропейскими стра­нами (Германия, Франция, Италия, Бельгия, Люксембург, Нидерланды, отчасти Испания, Португалия и Финляндия), с одной стороны, и Великобританией, странами Центральной, Вос­точной Европы и Балтиис другой.

Мешает выработке и проведению в жизнь единой внешней и оборонной политики и него­товность отдельных государств жертвовать чем-то ради достижения целей во внешнем для Ев­ропы мире. Европа и не может, не хочет играть в большую мировую игру. Все это ведет к ослаблению международно-политичес­ких возможностей Европейского союза.

В результате даже когда общая позиция стран Европейского союза вырабатывается, она носит предельно общий и компромиссный характер, касается обычно не основных, а смежных и инс­трументальных вопросов. Например, Евросоюзу не удалось выработать общую позицию по при­знанию независимости Косово, но консенсуса по отправке в край миротворческой миссии достигли. Страны - члены ЕС не договорились о четкой политике в отношении России в свете грузино-осетинского конфликта, однако пришли к со­гласию в части осуждения российских действий и непризнания независимости Абхазии и Юж­ной Осетии.

В редких случаях, когда Европейский союз демонстрирует активную роль, он чаще всего служит «прикрытием» и инструментом интере­сов отдельных стран-членов. При этом прихо­дится констатировать, что во внешнеполитичес­ком плане ЕС сегодня слабее, чем совокупность крупных стран Европы в начале и середине 1990-х годов и даже чем отдельные государства Европы в то время.

Проблема усугубляющейся политической слабости осознается элитами Европейского со­юза. Незападные центры силы стремятся скорректировать теряющий прежнюю устойчивость западноцентричный экономический и полити­ческий порядок. Основной фокус внешней по­литики США, как и мировой политики и эконо­мики, смещается с Европы на «Большой Ближ­ний Восток» и Дальний Восток.

Большинство международных регулирующих институтов и правил теряют эффективность, а военно-политические инструменты регулирова­ния, напротив, возвращают себе важность. Но в этой сфере Европа не желает и теряет спо­собность играть. В условиях многополярности только единый Евросоюз может претендовать на положение полюса. Но ЕС не может выра­ботать яркую эффективную внешнюю политику. Россия — способна, и при сочетании интересов Россия и ЕС могли бы стать новым внешнепо­литическим центром.

Россия, видимо, может играть роль такого центра и самостоятельно, но с очень ограничен­ными возможностями, как в сфере экономики, так и в области «мягкой силы».

После масштабного расширения 2000-х годов резко интенсифицировалось политико-дипло­матическое воздействие ЕС на регион бывшего СССР, что не только обострило конкуренцию между Европейским союзом и Россией, но и придало ей явный геополитический характер.

Существенный вклад внесла политическая идентичность стран Центральной и Восточной Европы, особенно Польши, а также Балтии, имеющих в данном регионе собственные идеолого-исторические представления, имеющие по большей части корни в неудачах и пораже­ниях прошлых веков. После расширения Евро­пейский союз оказался втянут в новые для него политические процессы. Так, после «цветных революций» некоторые страны СНГ провозгла­сили курс на вступление в ЕС и стали пытать­ся использовать Брюссель для решения своих задач, в том числе в области отношений с Рос­сией.

У Евросоюза отсутствуют такие традицион­ные инструменты политического влияния, как военная мощь или членство в многосторонних регулирующих институтах (Европейский союз не обладает правосубъектностью). Поэтому в 1990-е и особенно в 2000-е годы основой пре­тензий ЕС на роль в мировой политике стала не столько способность активно воздействовать на международные политические процессы, сколь­ко само по себе существование этого объедине­ния и достигнутые успехи в обеспечении мира и безопасности в отношениях между странами-членами, а также их экономического благопо­лучия. Внешнее влияние Евросоюза основано на презумпции того, что он представляет собой одну из наиболее успешных и привлекательных моделей политико-экономического развития. Это заложило фундамент «мягкой силы», то есть привлекательности Евросоюза в глазах мирового сообщества, и прежде всего непосредственного окружения.

Главным объектом применения «мягкой силы» стали государства, прилегающие к Ев­ропейскому союзу, — страны СНГ и Северной Африки, прежде всего те из них, кто стремится присоединиться к европейскому интеграцион­ному проекту и воспользоваться его преиму­ществами. «Мягкая сила» Европейского союза практически всецело зависит от стремления других стран вступить в него. Если подобное желание отсутствует, эффективность воздейс­твия на соответствующую страну серьезно ос­лабевает. И это — проблема для отношений Россия — ЕС.

ЕС не является реальным субъектом в воен­но-политической сфере в отличие от некото­рых стран-членов. Многие государства Евросо­юза (прежде всего Великобритания и страны-«новички») выступают против «размывания» и ослабления НАТО за счет развития оборонного потенциала Европейского союза. В итоге стра­ны ЕС (часть— целенаправленно, часть— вы­нужденно) тесно привязаны к США в воен­но-политической сфере и во многих вопро­сах следуют в фарватере американского курса. А Вашингтон рядом своих действий - расши­рение НАТО, размещение в Европе элементов ПРО - по сути, пытается навязать ремилита­ризацию европейской политики и провоцирует усиление военного компонента в российской стратегии на европейском направлении, а также усугубляет неуправляемость и конфликтность международных отношений в целом. Требуются усилия (отвечающие интересам большинства в Европейском союзе) по недопущению ремили­таризации Европы.

Вашингтон не воспринимает Евросоюз как единый блок и стратегического внешнеполитического партне­ра. Скорее сотрудничество с ЕС-27 — это шаг, на который США идут из тактических сообра­жений, когда им это выгодно, оставляя за собой право в иных ситуациях напрямую общаться со странами-членами. Это было при администра­ции Буша, остается — пусть и в более вежливой форме — и при новой администрации. Уместно вспомнить дискуссии о «старой» и «новой» Ев­ропе в преддверии иракской войны, размещение компонентов системы ПРО на территории Поль­ши и Чехии по договоренности с соответству­ющими правительствами, а также переговоры по противодействию терроризму и облегчению визовых процедур, которые идут исключитель­но на двустороннем уровне.

Вашингтон целена­правленно срывает попытки ЕС приобрести внешнеполитическую и военно-политическую субъектность.

Даже в области миротворчества, где Евросоюз проявляет наибольшие усилия, очевидно четкое разделение обязанностей между Вашингтоном и Брюсселем. Как правило, военная часть опера­ции выполняется США или НАТО, а послевоен­ная реконструкция (в т.ч. восстановление граж­данских институтов, гуманитарные мероприятия и налаживание послевоенного хозяйствования) возлагается на плечи ЕС.

По причине отсутствия военно-политической субъектности Евросоюз не был готов к обсуж­дению с Россией таких вопросов безопасности, как расширение НАТО, размещение в Польше и Чехии элементов ПРО США, реформа Договора об обычных вооруженных силах в Европе, выра­ботка и заключение Договора о европейской безопасности, будущее ОБСЕ и т.д. При этом Ев­ропейский союз и отдельные страны-члены пря­мо утверждали, что подобные вопросы следует вести или в двустороннем формате, или в рамках диалога Россия — США, или в Совете Россия — НАТО, но никак не в диалоге Россия — ЕС.

Европейский союз не в состоянии выступать экспортером военно-политической стабильно­сти и безопасности.

Во-первых, в большинстве случаев, даже если официально операция осуществляется Ев­росоюзом (EULEX в Косове), на деле речь идет о формировании «коалиции желающих» внутри объединения. Другие государства либо не прояв­ляют интереса, либо выражают иную позицию, нежели участвующие страны, но не препятству­ют проведению операции.

Во-вторых, в ЕС отсутствует развитая ко­мандная структура, аналогичная той, что есть в НАТО.

В-третьих, страны проявляют крайнее неже­лание участвовать в операциях, связанных с по­вышенным риском для жизни их военнослужа­щих или полицейских.

В этой связи миротворчество Евросоюза предполагает, как правило, размещение поли­цейской миссии или миссии наблюдателей. Вероятность участия в миссии, предполагающей боевые действия, минимальна. Классический пример — более чем скромные варианты учас­тия ЕС в разрешении кризиса на Кавказе (август 2008 г.).

Сценарии внутреннего развития на 2010-2020.

Первый сценарий — продолжение топтания на местепредставляется наиболее вероят­ным. Европейский союз так и не найдет боль­шого проекта, поэтому сохранится сегодняшняя тенденция — акцент на технических аспектах регулирования со стороны Европейской комис­сии, попытки стран-членов перевести под наци­ональный контроль максимум полномочий ЕС, а также препирательства стран-членов и инсти­тутов относительно технических вопросов.

Второй сценарий — прорывной проект — воз­никновение инициативы, предусматривающей принципиальные изменения в политической системе или экономическом регулировании, а также переход интеграции на качественно но­вый этап. Учитывая инертность, прорыв, даже теоретически, возможен не раньше чем через 3—4 года.

Наконец, третий сценарий — это активиза­ция процессов т.н. «разноскоростной интеграции». В силу непреодолимых различий моделей соци­ально-экономического развития стран-членов и их внешнеполитической ориентации группы близких по взглядам государств будут углублять сотрудничество по отдельным аспектам (иммиг­рационному, оборонному, гражданско-правово­му и т.д.). Такого рода «неуниверсальной» интег­рацией можно считать Шенгенские соглашения и участие в зоне евро. Ориентация на относи­тельную одновременность интеграции, а также боязнь серьезно исказить базовые условия де­ятельности на внутреннем рынке, скорее всего, будут препятствовать разноскоростной модели.

Сценарии изменения роли ЕС в мире.

Первый — условно названный «евро-Англия» — это концентрация на внутренних делах и сопер­ничестве с Россией в регионе т.н. общего со­седства. Подобное развитие событий вероятно в перспективе 3—5 лет, поскольку ЕС переживает кризис своих внешнеэкономических и внешне­политических инструментов, а при этом боль­шинство стран Европы стремятся к вступлению в Европейский союз. Этот вариант исключает становление Евросоюза в качестве подлинно са­мостоятельного центра силы и предполагает вы­сокую зависимость от США в области безопас­ности.

Второй вариант можно назвать «евро-Вене­ция». Усилия будут направлены на саморазви­тие как сугубо гражданской силы, использую­щей экономические инструменты для достиже­ния экономических и политических целей. По мере снижения доли ЕС в мировой экономике все более настойчивое применение принципов обусловленности и правовой гармонизации чре­вато растущим недовольством стран-партнеров и постепенной утратой авторитета и роли Евро­союза в мире.

Третий вариант — «евро-Франция». Европей­ский союз существенно усилит свою внешнепо­литическую и оборонную составляющую. В этом случае он имеет шансы на превращение в гло­бальный центр силы. Учитывая обилие внутрен­них противоречий, такой вариант может начать воплощаться в жизнь не ранее чем к середине следующего десятилетия.

[1] Однополярность — система междуна­родных отношений, в которой доминирует одно государство – крупнейшая «сверхдержава». Многополярность — система междуна­родных отношений, обладающая двумя или большим количеством центров, как правило, изменчива и лишена сколько-нибудь надежного равновесия.

[2] Гуманитарная интервенция — это военная интервенция, преследующая не стратегические, а гуманитарные задачи. Распространение практики гуманитарной интервенции отражает растущую приверженность ведущих государств мира принципам общечеловеческого характера, прежде все­го правам человека, — здесь также проявляется и тот новый для мира момент, что для обеспече­ния общественной поддержки войны ныне требуются аргументы нравственного характера: в гло­бальную эпоху государства мира, утверждают сторонники таких акций, уже не могут ограничивать свои моральные обязательства только лишь собственными обществами.

Гуманитарная интервенция считается оправданной при следующих обстоятельствах:

серьезнейших нарушениях прав человека (таких, как насильственные депортации или физи­ческое уничтожение большого количества беззащитных людей);

угрозе безопасности соседних государств;

отсутствии демократических институтов делает невозможным осуществление принципа национального самоопределения;

все дипломатические средства исчерпаны, а человеческие издержки при вмешательстве представляются меньшими, чем при невмешательстве.

Противники гуманитарной интервенции, однако, указывают на следующие обстоятельства:

любое нарушение государственного суверенитета ведет к расшатыванию мировой стабиль­ности;

агрессия всегда осуществлялась под лозунгами гуманитарной интервенции (например, Муссолини и Гитлер);

военная интервенция лишь усугубляет ситуацию, надолго втягивая в конфликт и те государ­ства, которые ее осуществляют.

 

Литература

Желтов В.В., Желтов М.В. Геополитика: история и теория. Учебное пособие. М.: Вузовский учебник, 2009. 445 с.

Россия vs Европа. Противостояние или союз? / Под ред. С.А.Караганова, И.Ю.Юргенса. М.: Астрель: Русь-Олимп, 2010. 382 с.

Сирота Н.М. Мировой порядок. СПб.: ИВЭСЭП, Знание, 2008. 158 с.

Хейвуд Э. Политология: Учебние для студентов вузов. М.: ЮНИТИ-ДАНА, 2005. 544 с.

URL: http://pravo.vuzlib.net/book_z1241_page_32.html

К оглавлению курса

На первую страницу