Тема 7. Россия в условиях демократизирующегося мира

1.      Демократия и глобальное управление

На протяжении столетий понятия «суверенитет» и «демократия» были связаны. Со времен американской и французской революций XVIII века в основу демократических государств был положен принцип «национального суверенитета». Речь шла о праве народа осуществлять верховную власть через выборных представителей в пределах опреде­ленной территории. Источником легитимности политической системы стала ссылка на волю большинства населения.

В начале XXI века ситуация изменилась. Категории демократии и суверенитета были противопоставлены друг другу. Во внешнеполити­ческих стратегиях стран ЕС и США закрепилась концепция «нового интервенционизма» вмешательство во внутренние дела других стран в гуманитарных целях. Дискуссии о «несостоявшихся государствах» поставили вопрос о допустимости принудительного при­внесения в них демократического типа государственности. Возникли предпосылки для появления конфликтов между нормами либеральной демократии и суверенитета.

Понятие «демократия», восходящее к древнегреческим словам «де­мос» (народ) и «кратос» (власть), появилось в политическом лексиконе во времена Античной Греции. Единого понимания этого термина нет. Дословно демократия означает «власть народа». Однако не ясно, какую общность следует считать народом и какой политический механизм позволяет народу эффективно реализовывать право на верховную власть.

В современной западноевропейской и американской политической литературе сложилось несколько трактовок термина «демократия».

Первая «минималистская концепция» (элитарная). Ее пред­ставители (Йозеф Шумпетер, Вильям Рикер, Адам Пшеворский, Ри­чард Роснер) рассматривают демократию как систему управления, в которой граждане через механизм выборов делегируют институтам свои права на политическую власть. Граждане не могут сами выполнять уп­равленческие функции: для этого у них нет времени, знаний и пред­ставлений о том, чего они хотят. Задача демократических институтов заключается в обеспечении контроля над деятельностью народных пред­ставителей и реализации принципа сменяемости власти.

Вторая концепция — «инструментальная». Ее предста­вители (Энтони Даун, Габриэль Алмонд, Толкотт Парсонс, Сидней Вер­ба) видели в демократии совокупность правовых норм и предпочтений граждан. Подобную систему можно представить как набор правовых механизмов, призванных обеспечить равновесие в обществе — «меха­нический агрегат». Демократия выступает как процесс перманентного поиска «среднего арифметического» между интересами разных групп.

Третья «совещательная» (делиберативная)— концепция постулирует, что решения в демократическом государстве принимаются посредством дебатов и совещаний. Ее представители (Юрген Хабермас, Джон Элстер, Эми Гутман, Денис Томпсон) утверждают, что демократичность политической системы прямо пропорциональна ее информационной открытости. Особое место в рамках этого направления занимают рабо­ты американского политолога Джеймса Фишкина. Последний доказы­вал, что технология социологических опросов формирует обществен­ное мнение в нужном власти ключе. Поэтому для функционирования «подлинной демократии» необходимо создать механизм полноценного общения между выборными представителями и народом.

Четвертый подход концепция «демократии соучастия» (партиципаторная) — основан на идее участия граждан в управлении. Речь идет о готовности граждан интересоваться политической жизнью и влиять — через механизмы выборов, публикаций в СМИ или судебных разбира­тельств — на действия власти и выработку правовых норм. Представи­тели этого подхода (Ханна Арендт, Артур Шлезингер, Филипп Шмиттер) ставят на первое место гражданскую активность — готовность населе­ния принимать решения и нести ответственность за их последствия.

Пятый подход юридический — выводит демократию из категорий гражданской и конституционной свободы. Его представители (Гвидо де Руджеро, Морис Ориу, Виктор Леонтович) полагают, что устойчивая демократия возможна там, где конституционное право (гарантии поли­тических прав и свобод) дополняется гражданским (незыблемость прав гражданина на собственность). Через систему гражданских свобод в обществе утверждается «гражданская культура»: независимость частной сферы жизнедеятельности гражданина от государства. Но «гражданская культура» предполагает и наличие интереса граждан к политической жизни, их готовность реализовывать правовые решения. Поэтому, с точ­ки зрения юридического подхода, для создания демократического об­щества нормы гражданского права необходимо принять раньше права конституционного.

Основой демократической системы считаются:

                 введение механизма свободных выборов, обеспечивающих сме­няемость власти;

                 отношение к государству как выразителю воли большинства на­селения;

                 существование развитой публичной сферы — открытого процес­са принятия политических решений и контроля над ним со сто­роны СМИ;

                 согласие граждан участвовать или, по крайней мере, интересо­ваться деятельностью государственных институтов;

                 принятие норм гражданского права, основанного на наличии у гражданина неотчуждаемой частной собственности;

                 разделение власти натри независимые друг от друга ветви: зако­нодательную, исполнительную и судебную;

                 наличие независимой судебной власти.

Эти характеристики в совокупности образуют ту модель, которая в западной политологии называется «либеральной демократией». Данная концепция зародилась в англосаксонской политической философии XVII века. Основными характеристиками либеральной демократии счи­тались право гражданина участвовать в управлении через механизм выбо­ров, открытость политической сферы за счет конкуренции политических сил, существование независимых от государства СМИ и гарантии сохра­нения прав оппозиции в случае ее поражения на выборах.

В дальнейшем теория либеральной демократии пережила три модификации.

Во-первых, она была дополнена теорией гражданского общества. В эпоху Просвещения появились неформальные объединения: частные салоны, кафе, клубы, библиотеки, ложи, тайные общества. В XIX веке они оформились в легальные политические движения, партии и граж­данские ассоциации. Эти организации образовали публичную сферу, наличие которой стало рассматриваться как необходимое условие для функционирования демократической системы.

Во-вторых, в нее был привнесен социальный мотив. К началу XX века в странах Западной Европы сформировалось социал-демократическое движение, выступавшее за сокращение социального разры­ва ради сохранения общественной стабильности. Социал-демократы предлагали ограничить экономические свободы граждан, допустив изъя­тие части сверхприбылей в пользу уязвимых слоев. Эти предложения вызвали критику у сторонников сохранения «чистого либерализма» XIX века (либертарианцев), опасавшихся вмешательства государства в жизнь граждан. Но в период Великой депрессии 1929-1933 годов воз­никла потребность реализовать рекомендации социал-демократов. Ли­беральные демократии были дополнены социальными механизмами — подоходным налогом и бюджетной поддержкой социальных программ.

В-третьих, в общественно-политической мысли США и стран За­падной Европы появились проекты создания «сообщества демократи­ческих государств». Попытка создать такое сообщество впервые была предпринята после Первой мировой войны в виде Лиги Наций. После Второй мировой войны возникли представления, что в его основе дол­жен был лежать определенный кодекс поведения его участников в от­ношениях друг с другом и внешним миром. Это сообщество, объеди­нившее ведущие демократические страны Западной Европы и Север­ной Америки на базе таких структур, как ОЭСР, НАТО и ЕЭС/ЕС, получило неформальное название «Атлантического сообщества».

Ключевым направлением этой политики стало создание военно-политических блоков и частичная денационализация оборонной политики. Демократические страны Запада не отказались от национальных воору­женных сил. Но параллельно появились общие политико-военные институты, в рамках которых они консультировались по стратегически важным проблемам. Создание подобных блоков «солидарной ответственности» снизило вероятность военных конфликтов между демократиями.

Широкое распространение получили различные интеграционные проекты. Основой таких объединений стал принцип либерализации внешней торговли. Некоторые из них (прежде всего — Европейские со­общества) стали наполняться институционально-политическим содер­жанием. Межгосударственная интеграция стала рассматриваться как не­обходимый компонент отношений между демократическими странами.

Новую роль в теории либеральной демократии стала играть пробле­матика прав человека. В конце 1940-х были приняты документы, опре­делившие «базовые права и свободы каждого человека». Возникло по­нятие «правозащитный стандарт» минимум социальных политичес­ких прав человека, который должно гарантировать каждое демократическое государство. Постепенно в странах Западной Европы и США сформировались представления о безальтернативности либе­рально-демократической модели развития.

«Нефтяные шоки» 1970-х годов привели к созданию «группы семи»неформального клуба ведущих либерально-демократических стран по согласованию их интересов. Закреплению подобных подходов способствовал обозначившийся в начале 1980-х годов кризис советской системы, служивший доказательством тезиса об эффективности либе­рально-демократической модели.

Новый ракурс получила теория гражданского общества. В начале XX века это понятие обозначало систему социальной интеракции между экономикой и государством, состоящую из сфер близкого общения, объединений, социальных движений и публичной коммуникации.

Во второй половине XX века его смысл расширился. Понятие «граж­данское общество» стало трактоваться как сфера добровольных коллек­тивных действий граждан по защите общих интересов и сохранению об­щих ценностей. Возникли школы, утверждавшие, что политика нацио­нальных государств должна подчиняться интересам «глобального гражданского общества».

Теоретические подвижки видоизменили концепцию либеральной демократии. К 1980-м годам проблема либерально-демократических ценностей стала подаваться через ее привязку к политике определенно­го блока государств. Возникла теория «глобального управления», понимаемая как регулирование международно-политичес­ких процессов сообществом либерально-демократических стран. Воз­никло противоречие между идеей глобального управления и традици­онными представлениями о государственном суверенитете.

2.      «Всемирная демократическая волна» 1990-х годов

Под воздействием демократических преобразований в социалисти­ческих странах после 1991 года возродилось утраченное в конце XIX века представление о единстве мира и его поступательном движении в од­ном направлении. Эти тенденции привели к появлению концепции «расширения демократии» как мирного варианта распространения либерально-демократических норм.

Идеологической основой этой политики на некоторое время стала теория демократического транзита. Первоначально она представляла собой теорию трансформации авторитарной политической системы в демократическую. В 1970-х годах ряд неправительственных организа­ций разработали методики подсчета «индекса демократичности» каждой страны. Результатом их деятельности стал тезис о возможности ранжи­ровать все государства на три группы: свободные, частично свободные и несвободные. Появились работы о необходимости помочь частично сво­бодным и несвободным странам перейти в разряд свободных.

Поддержка демократических перемен в социалистическом содруже­стве привнесла новый смысл в теорию гражданского общества. В конце 1970-х годов возникла школа изучения взаимосвязей проблем гражданс­кого общества и гражданского неповиновения. Ее сторонники полага­ли, что у каждого общества есть неотъемлемое право на либерально-демократические ценности. Отсюда следовал вывод: у каждого общества есть право бороться за их приобретение и рассчитывать на поддержку других либеральных демократий. Оба постулата нашли отражение в доктрине «нового глобализма» президента США Р. Рейгана в 1985 году.

Параллельно, в 1980-х годах, сформировались представления о вза­имосвязи либеральной демократии с рыночной экономикой. «Неоконсервативная» волна 1980-х годов возродила постулат о том, что свобода экономической деятельности — необходимая предпосылка появления гражданских свобод.

В 1989 году такая экономическая политика полу­чила международное закрепление в виде «Вашингтонского консенсу­са». Речь шла о создании модели экономического регулирования, осно­ванной на преобладании сектора услуг над промышленностью, свободе торговли, «плавающих» валютных курсах, малом бюджетном дефиците и преобладании социально-экологических расходов над инвестициями в реальное производство. Страны, отказавшиеся от этой модели, вос­принимались как маргиналы. Принятие либеральной экономической модели стало рассматриваться как необходимый этап для перехода к либеральной демократии.

В первой половине 1990-х годов администрация Билла Клинтона (1993—2000) преобразовала эти наработки в комплексную внешнепо­литическую стратегию. 21 сентября 1993 года помощник президента США по национальной безопасности Энтони Лейк провозгласил со­действие демократизации бывших социалистических режимов в Евра­зии внешнеполитическим приоритетом Вашингтона. На саммите Североатлантического альянса в Брюсселе 9—11 января 1994 года админи­страция Б. Клинтона добилась принятия тезиса о тождестве процессов «расширения демократии» и «расширения НАТО».

14 июня 1993 года на саммите в Копенгагене Европейский совет утвердил набор критериев для стран-кандидатов на вступление в ЕС. «Копенгагенские критерии» предусматривали наличие у страны-канди­дата демократических институтов, верховенства законов, гарантирован­ных прав меньшинств и рыночной экономики. От государства-канди­дата требовалось привести законодательство в соответствие с критери­ями ЕС. 16 июля 1997 года Европейская комиссия разделила страны ЦВЕ и Балканского полуострова на три группы и наметила график их вступ­ления в Евросоюз.

Вариантом такой политики стала демократизация стран ЦВЕ. Ме­ханизмом контроля над этим процессом стала принятая в январе 1994 года программа НАТО «Партнерство ради мира». Она была при­звана повысить оперативную совместимость вооруженных сил стран альянса и государств-партнеров для проведения совместных операций. Их проведение требовало реформ министерств обороны, генеральных штабов, министерств финансов и системы бюджетного планирования. Большинство этих рекомендаций было выполнено, и к 2004 году стра­ны ЦВЕ были приняты в НАТО.

Более сложными были задачи Европейского Союза. Пытаясь дос­тичь «Копенгагенских критериев», правительства этих государств про­водили политику приватизации и сокращения бюджетного дефицита в соответствии с рекомендациями Международного валютного фонда (МВФ) и Мирового банка (МБ). Одновременно они поощряли разви­тие многопартийной системы. Но страны Евросоюза не протестовали против проводившейся в бывших коммунистических странах люстра­ции и не ставили вопросы о положении этнических меньшинств (рус­ского населения стран Прибалтики). Вступление этих стран в ЕС в 2004 году было авансом на приведение в будущем их законодатель­ства в соответствие с правозащитными стандартами Евросоюза.

Новым вариантом этой политики, возможно, станет разработанная странами ЕС в мае 2008 года программа «Восточное партнерство». Офи­циально она представляет собой план развития отношений Европейс­кого Союза с шестью республиками бывшего СССР. Речь идет об упро­щении визовых процедур, введении режима свободной торговли и зак­лючении соглашений о стратегическом партнерстве между участниками проекта и ЕС. Но реализация этой программы потребует реформы фи­нансово-экономической политики стран-партнеров. Без наличия спе­циального секретариата процесс проведения реформ пограничных и таможенных служб участников программы будет контролироваться не­посредственно Европейской комиссией.

Иной вариант демократизации был реализован в странах Латинс­кой Америки. Ключевым механизмом содействия процессам латино­американской демократизации Запад видел принятие ими либерально-экономической модели. Инструментом такого воздействия стала поли­тика МВФ, который в стал выдавать кредиты только при реализации условий «Вашингтонского консенсуса». Получив кредиты МВФ, латиноамериканские страны со­кращали бюджетный дефицит, поддержку сельскохозяйственных про­изводителей, экспортные пошлины и одновременно поддерживали высокий курс национальных валют. Распространилась практика предоставления налоговых льгот транснациональным корпорациям (ТНК) для освоения нефтегазовых месторождений и создания прослойки связанного с их деятельностью среднего класса. Администрации Дж. Буша-старшего и Б. Клинтона полагали, что эти действия создадут в странах Латинской Америки социальные слои, заинтересованные в либераль­ной демократии.

Результаты такой политики были неудачными. Сокращение бюд­жетных дефицитов под контролем МВФ привело к усилению социаль­ной напряженности. Финансовые кризисы в Мексике (1994), Бразилии (1998) и Аргентине (2002) вызвали рост популярности левой оппозиции в латиноамериканских странах. В 2000-х годах к власти пришли левора­дикальные (Венесуэла, Боливия, Никарагуа) или умеренно-левые (Ар­гентина, Чили, Парагвай, Гондурас, Бразилия) правительства.

Большин­ство из них свернули сотрудничество с МВФ и вернулись к политике государственной поддержки сельскохозяйственных производителей. Радикальные режимы в Венесуэле и Боливии осуществили даже нацио­нализацию нефтегазовой и горнорудной сферы, изъяв их из-под юрис­дикции ТНК. В 2005 году страны Латинской Америки отвергли предло­жение госсекретаря США К. Райз создать особую Группу содействия демократии при Организации Американских Государств. Попытки мяг­кой «демократизации» Латинской Америки за счет экономических ме­ханизмов оказались неэффективными.

Особым вариантом политики демократизации была поддержка де­мократических реформ в Российской Федерации. В начале 1990-х годов руководство Б. Н. Ельцина нуждалось в международном признании РФ в границах 1991 года и помощи в вывозе советского ядерного оружия с территорий Белоруссии, Казахстана и Украины. 17 июня 1992 года пре­зиденты Б. Н. Ельцин и Дж. Буш-старший подписали в Вашингтоне Хар­тию российско-американского партнерства и дружбы. В ней оговари­вались принципы, которым обязалось следовать в своей внутренней политике российское правительство (демократия, свобода, защита прав человека, уважение прав меньшинств). В западной литературе появи­лось выражение «домашнее задание России»: проведение внутренних преобразований в обмен на подготовку к партнерству с Западом. США и страны ЕС поддержали Б. Н. Ельцина в ходе его противостояния с Верховным Советом (1993) и Коммунистической партией РФ (1996). Левая оппозиция обвиняла курс Б. Н. Ельцина в ущемлении националь­ного суверенитета ради демократизации по западным схемам.

Но поддержка демократических реформ в России странами ЕС и США не предполагала предоставление ей крупных экономических кре­дитов. Финансовые средства выделялись на процесс выполнения Дого­вора СНВ-1 (1991) и строительство хранилищ для высвободившихся в этом процессе расщепляющихся материалов. В 1995 году Соединенные Штаты приняли доктрину «взаимно гарантированной безопасности», в которой судьба американского «возвратного потенциала» (боеголовки, снятые с оперативного дежурства) была поставлена в зависимость от успеха демократических преобразований в России. В Москве возникло ощущение, что условием демократизации России выступает ее одно­стороннее ядерное разоружение.

Эти настроения усиливались на фоне растущих противоречий меж­ду Россией и США вокруг расширения НАТО, нераспространения, гу­манитарного вмешательства и энергетической безопасности. После от­каза РФ от ратификации первоначального варианта Договора СНВ-2 (1995) и американских проектов СНВ-3 (1997; 2000) в западных СМИ последовали публикации о «провале российского демократического транзита».

В начале XXI века стратегия поддержки демократических реформ была дополнена еще одним сценарием. Речь идет о феномене «цветных революций» в Югославии (2000), Грузии (2003), Украине (2004), отчас­ти — Ливане (2005) и Киргизии (2005). В каждом из этих государств воз­никал внутриполитический кризис после проведения президентских или парламентских выборов, который завершался широкими акциями про­теста и падением действующих режимов. Политологи спорят о том, ка­кую роль в этих событиях играли американские неправительственные организации. Как бы то ни было, большинство участников этих «рево­люций» проходили стажировку в рамках различных образовательных программ в США и/или странах Европейского Союза. Речь фактичес­ки шла о замене старой элиты новым поколением политиков, сформи­ровавшимся в принципиально иной социокультурной среде. «Цветные революции» были мягким вариантом политики «смены режимов».

На протяжении 1990-х годов проблематика демократизации была центральным сюжетом международных отношений. В ходе ее поддерж­ки западные страны воздействовали на сферы, которые прежде счита­лись прерогативой национального суверенитета. На фоне успехов ин­теграционных процессов эти подвижки привели к росту популярности концепций «отмирания суверенитета». Возник пласт литературы о том, что интересы «глобального гражданского общества» требуют отказа от «узкоэгоистических» национальных интересов и перехода к мышлению категориями мирового общества.

К началу 2000-х годов политика «расширения демократии» стала ассоциироваться в незападных странах с политикой ограничения суве­ренитета в интересах Запада.

3.      Международная практика «принудительной демократизации»

Расширение демократии происходило на фоне утверждения политики «принудительной демократизации». Речь идет о комплексе мер по ограничению суверенитета определенной страны ради утверждения в ней либерально-демократической системы.

Такой подход опирался на дипломатическое давление, введение санкций, поддержку оппозиции, международную изоляцию соответствующего режима. К началу XXI века такая стратегия стала допускать использование силы.

Первым опытом «принудительной демократизации» стало переуст­ройство немецкой политической системы. На Потсдамской конферен­ции 1945 года союзники провозгласили политику денацификации, де­мократизации, демилитаризации и декартелизации страны. Германия была лишена суверенитета и разделена на зоны оккупации. В 1946 году был проведен Нюрнбергский процесс, осудивший преступные планы Национал-социалистической немецкой рабочей партии (НСДАП), пре­ступления высших чиновников Рейха, Вермахта и СС, а также саму на­цистскую идеологию. По требованию западных союзников в новой кон­ституции ФРГ были зафиксированы основные гражданские свободы. В 1949 году в западной зоне оккупации прошли выборы в бундестаг, пос­ле которых была создана Федеративная Республика Германия.

Более сложно развивалась ситуация вокруг Японии. В 1947 году штаб американских оккупационных войск под руководством генерала Дуг­ласа Макартура внес радикальные поправки в японскую конституцию 1889 года, которые полностью изменили ее характер. В Японии был ус­тановлен режим парламентарной демократии, произошла либерализа­ция системы образования и ликвидация крупных компаний дзайбацу, служивших базой для военного производства. Однако в Японии была сохранена монархия.

До настоящего времени «державы-победительницы» сохраняют ре­жим частичного ограничения суверенитета Германии и Японии. Москов­ский договор 1990 года снял с Германии остатки оккупационного стату­са, но сохранил запреты на проведение референдумов по военно-поли­тическим проблемам, требование вывода всех иностранных войск, принятие внешнеполитических решений без консультаций с «держава­ми-победительницами» и развитие ряда компонентов вооруженных сил.

Конституция 1947 года сохраняет отказ Японии от войны как суверенно­го права нации. Американо-японские договоры безопасности 1951 и I960 годов предусматривают условия постоянного присутствия войск США на японской территории. Эти ограничения призваны гарантиро­вать сохранение демократического вектора развития Германии и Японии.

Объектом «принудительной демократизации» стал расистский ре­жим Южной Африки. С конца 1940-х годов в ЮАР сформировался ре­жим апартеидасистема разных политических прав у расовых общин. Критика апартеида стала причиной выхода ЮАР в 1961 году из состава Британского содружества. В 1973 году Генеральная ассамблея ООН при­няла Международную конвенцию о пресечении преступлений апарте­ида и наказании за него. Документ допускал возможность введения каж­дым государством членом ООН санкций против ЮАР с целью побуж­дения ее к отказу от политики апартеида. В конце 1980-х годов с критикой Претории стали выступать США. Это подвигло президента Фердинанда де Клерка (1989—1994) пойти на демократические рефор­мы: в 1994 году была принята новая конституция ЮАР, отменившая апартеид.

Более жесткому давлению подвергался режим в Южной Родезии. В 1965 году белое меньшинство этой британской колонии провозгласи­ло независимость и, подобно ЮАР, установило систему расовой сегре­гации. Но страны Британского содружества не признали независимость Южной Родезии и ввели против нее экономические санкции. При по­средничестве Британии режим Яна Смита и «умеренная» оппозиция заключили в 1978 году промежуточное соглашение, по условиям кото­рого в стране были проведены выборы по квотам для белого и небелого населения. В 1979 году британский парламент подтвердил колониаль­ный статус Южной Родезии и установил в стране переходный режим. Власть перешла к британскому губернатору Артуру Соумсу, а после все­общих выборов в 1980 году — правительству во главе с лидером Афри­канской национально-освободительной армии Робертом Мугабе. Теперь эта страна называется Зимбабве.

После распада СССР практика «принудительной демократизации» получила более широкое распространение. Полигоном для апробации «нового интервенционизма» стала Латинская Америка. В 1989 году США провели операцию в Панаме по свержению диктатуры Мануэлья Норь­еги. В 1994 году Вашингтон высадил десант на Гаити с целью свержения хунты во главе с генералом Раулем Седрой и возвращения свергнутого в 1991 году президента Жана-Бертрана Аристида. Свои действия Соеди­ненные Штаты мотивировали взаимосвязью режимов в Панаме и Гаити с колумбийской наркомафией и необходимостью построения в этих странах полноценных государственных институтов. Новые правитель­ства осуществляли политику экономической либерализации, привати­зации и проведения демократических выборов.

Объектом применения такой политики стала и Руанда. После кон­фликта 1994 года на базе резолюции Совета Безопасности ООН № 1165 начал работать Международный трибунал по преступлениям в Руанде. В его задачи входило расследование преступлений, преследование ви­новных в актах геноцида, способствование примирению народностей хуту и тутси, а также «восстановление справедливости и законности в Руанде». Последнее означало, что ООН косвенно взяла на себя полно­мочия по восстановлению мира в стране и трансформации ее полити­ческой системы. Под воздействием ООН победивший Руандийский патриотический фронт тутси установил президентскую республику на основе демократических выборов.

По иной схеме развивалась демократизация Либерии. С 1989 года здесь шла гражданская война между силами Национального патриоти­ческого фронта во главе с Чарльзом Тэйлором, анархистской группи­ровкой Йеду Джонсона и правительственными войсками Сэмьюэла Доу. В 1996 году страны Экономического сообщества стран Западной Афри­ки (ЭКОВАС) ввели в страну миротворческие силы ЭКОМОГ, матери­ально-техническую помощь которым оказали США. Однако победу на президентских выборах 1997 года одержал Чарльз Тэйлор. Это привело к началу второй гражданской войны 1998—2003 годов, в ходе которой Гвинея и Соединенные Штаты добились его свержения. На президент­ских выборах 2005 года победила Элен Джонсон-Серлиф — бывший со­трудник Мирового банка и министр финансов правительства Ч. Тейло­ра. Политика демократизации Либерии стала проводиться с опорой на рекомендации ООН и международных финансовых институтов.

Подобная схема была применена и к Сьерра-Леоне. Конфликт в эту страну был импортирован из Либерии. В 1997 году в страну ввели ми­ротворческие силы ЭКОМОГ, которые участвовали в военных действи­ях. В 1999 году была развернута миротворческая миссия ООН, костяк которой составили британские военнослужащие. При посредничестве ООН и ЭКОВАС в 2000 году враждующие стороны заключили мирный договор. Сьерра-Леоне вернулась к довоенному режиму президентской республики и начала политику экономической либерализации.

Стратегия «принудительной демократизации» использовалась и входе конфликтов на Балканах. Страны НАТО провели операции против бос­нийских сербов (1995) и Югославии (1999) под предлогом прекращения «гуманитарных катастроф» в Боснии и Косове. Эти акции создали усло­вия для смены власти в Союзной Республике Югославии. В конце 1990-х годов в стране усилилась деятельность демократической оппозиции, что привело к политическому кризису в ходе президентских выборов 2000 года. В его ходе страны ЕС и США поддержали лидера Демократической оппо­зиции Сербии Воислава Коштуницу. Среди его предвыборных обяза­тельств значились институциональные реформы, борьба с коррупцией, экономические вопросы и интеграция в ЕС. Политика «демократизации» Югославии строилась, таким образом, на сочетании методов силового воздействия и дипломатической поддержке внутренней оппозиции.

Иной алгоритм был реализован в Македонии. В 2001 году начался конфликт между македонским правительством и албанским населени­ем северо-запада страны. 12 августа 2001 года при посредничестве НАТО и ЕС были подписаны Охридские соглашения. Македонское правитель­ство обещало предоставить албанцам юридическую и культурную авто­номию, а албанские формирования — разоружиться под контролем НАТО. Для выполнения договоренностей в Македонии в 2001—2002 го­дах была проведена миротворческая операция НАТО. С 2003 года ее за­менила полицейская миссия ЕС. Страны Запада представили эти собы­тия как демократизацию политической системы Македонии — этап подготовки к ее будущему вступлению в НАТО и ЕС.

События на Балканах породили дискуссию о допустимости исполь­зования силы для «принудительной демократизации» других государств. На Вашингтонском саммите НАТО 23—25 апреля 1999 года был офици­ально принят тезис о моральной оправданности «гуманитарного вме­шательства». Оппоненты возражали, что подобные действия увеличи­вают потенциал конфликтности в межгосударственных отношениях. Стратегия «принудительной демократизации» могла, по мнению оппо­нентов, перерасти в полномасштабный вооруженный конфликт. Поэто­му идеи сопротивления проектам «принудительной демократизации» нашли отражение в российско-китайском коммюнике (1997) и «боль­шом» договоре России и КНР (2001).

После терактов 11 сентября 2001 года США встроили стратегию «принудительной демократизации» в контекст глобальной антитерро­ристической операции. Речь шла о принудительном создании демокра­тических институтов на территории стран, освобожденных от власти транснациональных террористических сетей. В 2002 году администра­ция Дж. Буша-младшего заявила о возможности свержения «диктатор­ских режимов», подозреваемых в сотрудничестве с терроризмом и со­здании оружия массового поражения (ОМП). Стратегия «принудитель­ной демократизации» приняла открыто силовые формы.

Полигоном для обкатки ее обновленного издания стал Афганистан. После проведения антиталибской операции осенью 2001 года США попытались построить здесь дееспособное государство. В декабре 2001 года в Бонне (Германия) прошла международная конференция всех конфликтующих сторон с участием бывшего короля Захир-шаха. Было решено создать временное правительство во главе с Хамидом Карзаем. В 2004 году в стране была принята новая конституция, провозгласив­шая Афганистан демократической республикой с президентской фор­мой правления. Контроль за деятельностью новых институтов осуще­ствляют миротворческие силы, действующие с 2003 года в формате спе­циальной операции НАТО. В 2006 году Североатлантический альянс создал также специальные «группы быстрого реагирования», призван­ные помочь правительству X. Карзая восстановить контроль над «поле­выми командирами».

В 2002 году администрация Дж. Буша провозгласила более амбици­озный проект — демократизации «Большого Ближнего Востока». Целью этой политики было принудительное построение относительно стабиль­ных демократических систем в ближневосточных странах. В Вашингто­не также полагали, что реализация проекта «Большого Ближнего Восто­ка» позволит решить ряд стратегически важных для США проблем — от ослабления радикально исламистских движений до получения доступа к альтернативным Саудовской Аравии источникам энергоносителей.

Реализация этих мер оказалась затрудненной из-за просчетов США и социально-культурной специфики стран Ближнего Востока. Попыт­ки принудительного экспорта демократии привели к победе радикаль­но-исламистских движений. «Революция кедров» в Ливане и вывод из этой страны сирийских войск в 2005 году привели к усилению позиций движения «Хизбалла» и Второй ливанской войне 2006 года. На выборах в Палестинской автономии 17 марта 2006 года победу одержало ради­кально-исламистское движение «ХАМАС». Это привело к гражданской войне на Палестинских территориях и военной операции Израиля в секторе Газа 2008-2009 годов.

Наиболее крупной неудачей был опыт «принудительной демокра­тизации» Ирака. В стране не оказалось влиятельных сил, готовых под­держать американскую политику. Суннитские общины были связаны с номенклатурой бывшей правящей партии БААС и воспринимали войс­ка коалиции как угрозу своим интересам. Среди иракских шиитов вы­росла роль радикалов, ориентирующихся на построение с помощью Ирана своего варианта «исламского государства». Лидеры курдов доби­лись широкой автономии для Курдистана и контроля над доходами от экспорта энергоносителей. Итогом этих процессов стала серия воору­женных конфликтов между войсками коалиции, суннитами и шиита­ми, а также обострение противоречий между иракским Курдистаном и Турцией. Частично нормализовать ситуацию Вашингтону удалось в 2007 году, когда США перешли к политике лавирования между интере­сами различных кланов и общин.

Не был достигнут успех и в политике ускоренной демократизации Пакистана. Соединенные Штаты оказывали помощь режиму Первеза Мушаррафа в рамках глобальной антитеррористической коалиции. Но Вашингтон требовал от него удаления из органов государственной влас­ти радикальных исламистов, отмены военного положения и проведения демократических выборов. Итогом выборов 2002 и 2008 годов стало, од­нако, усиление радикально-исламской оппозиции. На северо-западе стра­ны бежавшие из Афганистана талибы провозгласили свое квазигосудар­ство и пакистанская армия потерпела ряд серьезных поражений. 2008 год стал временем резкого обострения ситуации в Пакистане и вынужденно­го ухода в отставку П. Мушаррафа. В Вашингтоне заговорили о возмож­ности проведения самостоятельной операции в Пакистане.

Стратегия «принудительной демократизации» вызвала серьезные изменения в общественно-политической мысли в теории либеральной демократии. В первые годы XXI века американские неоконсерваторы преобразовали концепцию «глобального гражданского общества» в док­трину «демократической империи».

«Глобальное гражданское общество» основывалось на приоритете либерально-демократических ценностей над национально-государственными. Однако в новом мире интересы распространения этих ценностей оказались тождественными нацио­нальным интересам США и отчасти стран ЕС.

«Демократическая им­перия» стала подаваться как сообщество либерально-демократических стран, которые объединены американским лидерством, общими инсти­тутами и проецируют силу за пределами своих территорий. Американ­ские публицисты сравнивали ее с империями Античности (прежде все­го — Римской), которые не всегда имели жесткую иерархическую струк­туру, но строились на восприятии себя как «гражданского общества», противостоящего «варварскому миру».

Идея «демократической империи» вызвала скепсис у сторонников политики расширения демократии ненасильственными методами. Осо­бенно жестким отторжение от этой доктрины было в старых членах ЕС. Менее жестким — в России и государствах Восточной Европы. Боль­шинство полемистов фиксировали внимание на экспансионистской политике администрации Дж. Буша и противопоставлении США сво­им союзникам по НАТО. Проблема, однако, была глубже. Переход к стратегии «принудительной демократизации» лишил теорию либераль­ной демократии ее наиболее привлекательного компонента: восприя­тия процессов демократизации как распространения «зоны мира».

4.      Теория «демократического мира» и международная реальность

Среди исследователей-международников середины 1990-х годов стала популярной идея «демократического мира»: демократии не вступают друг с другом в вооруженную конфронтацию и разрешают имеющиеся противоречия исключительно мирным путем. На Западе данный постулат породил поток литературы и прочно утвердился в среде либерального истеблишмента. Устами американского политолога Джека Леви сторон­ники этого взгляда рискнули даже объявить, что гипотеза «демократичес­кого мира» фактически приобрела статус закона в общественных науках. В результате массированных усилий для ее популяризации (к чему приложил руку и Ф. Фукуяма) теория «демократического мира» (ТДМ) стала одним из важнейших постулатов доктрины либерального интервен­ционизма Соединенных Штатов. В 1994 году президент Б. Клинтон даже использовал ее положения в ежегодном послании Конгрессу США для официального обоснования политики распространения демократии.

На российских исследователей эта теория тоже произвела немалое впечатление, что отразилось в появлении ряда восторженных публикаций. Постулаты этой концепции стали циркули­ровать в кругах университетской молодежи и средствах массовой ин­формации. Увлеченность гипотезой «демократического мира» за рубежами России и в ней самой может создавать впечатление универсальной значимости этого постулата во всех международных ситуациях и любых исторических эпохах. Стоит привлечь внимание к важности творческого восприятия этой теории, которая может по-разному работать или вовсе не работать в различных социокультурных условиях и контекстах.

К осторожности отчасти побуждает имеющийся у российского об­ществоведения опыт «механистического» заимствования и воспроизводства западных теорий. В 1990-х годах попытка «непосредственно» применить в России теорию «шоковой терапии» для перехода к рыночной экономике поставила стра­ну на грань социального катаклизма и в конце концов завершилась по­этапным отказом от идеи «лечения шоком» в российских условиях.

Другим примером попытки применить в России заимствованные теоретизации оказалась транзитология, популярная в нашей стране в сере­дине 1990-х годов. Сформировавшись на базе опыта трансформации дик­таторских режимов иберо-американского происхождения, она основы­валась на исходно здравых идеях и реальном опыте западных обществ. Тем не менее, эта концепция потребовала очень существенных содержа­тельных адаптаций к местным условиям, которые определили протека­ние переходных политических процессов в России и странах СНГ по су­щественно иной логике и другим траекториям, чем это было типично для Латинской Америки, Южной или Центрально-Восточной Европы.

Стоит заметить, что сторонников осторожного отношения к ТДМ становится заметно больше и в среде зарубежных ученых, принадлежа­щих к различным исследовательским направлениям. На Западе сфор­мулированы основные критические постулаты, побуждающие всерьез задуматься над тем, каков на самом деле эвристический потенциал ТДМ. В какой мере применение этой концепции в анализе может его обога­тить, а в какой — направить исследователя по тупиковому маршруту?

Тезис о «демократическом мире» целесообразно разобрать с конструктивистских позиций. Такой подход перспективен, по­скольку он (в логике конструктивизма) позволяет увидеть реальность демократического миране как раз и навсегда данную, а как социаль­но сконструированную и социально укорененную.

Почему демократии, как утверждают адепты ТДМ, не воюют друг с другом? Несмотря на ширящийся круг сторонников этой теории, согласия относительно причин миролюбивости демократий пока не наблюдается. Да и само понятие «демократия» в 2000-х годах большин­ство исследователей стало связывать с такими процедурными (в существенной мере формальными) признаками, как выборность главы государства и многопартийность политической системы. Появились новые термины — «формальная демократия», «нелиберальная демок­ратия». Выделились и развиваются культурно-нормативное и институ­циональное объяснения «демократического мира».

Сторонники культурно-нормативного подхода считают, что с тече­нием времени демократии вырабатывают нормы взаимодоверия и вза­имоуважения, которые определяют процессы принятия их решений в отношении друг друга.

Институционалисты ведут речь об ограничени­ях и сдержках, являющихся неотъемлемой частью демократического принятия решений. При этом одни представители институционализма подчеркивают роль общественного мнения, способного при определен­ных обстоятельствах сдерживать возможные агрессивные склонности политиков. Другие уповают на политические партии и группы интере­сов, выполняющие сходные функции противовеса тенденциям решать международные вопросы вооруженным путем. Третьи настаивают, что сама процедура принятия решения в демократическом обществе — публичная состязательность и открытость этого процесса — предостерега­ет от крайностей и настраивает лидеров государств на компромиссы.

Далеко не все разделяют оптимизм этих групп теоретиков. В между­народных отношениях, помимо сторонников либеральной парадигмы, развивается множество подходов, видящих мировые процессы под ины­ми углами зрения. Среди критиков тезиса о «демократическом мире» особенно активны реалистысторонники осмысления международ­ных отношений с позиций борьбы за власть, безопасность и сохране­ние национальной независимости.

Реалистские рассуждения строятся с позиций вечности и неизменности основных принципов межгосударственных отношений — стремления государств к увеличению могущества в условиях небезопасного мира, неизбежности соперничества, необходимости соблюдения принципа равновесия сил между великими державами. Главным для представите­лей данного подхода является не система правления авторитаризм или демократия, а внешние условия безопасности, в которых государ­ство существует. Состояние мира для реалистов — не столько результат демократической культуры или системы сдержек и противовесов, сколь­ко следствие существования сильных международных союзов и сово­купного потенциала сдерживания потенциальных агрессоров.

Критику ТДМ реалисты ведут по двум основным направлениям.

Во-первых, они подвергают сомнению саму эмпирическую основу, на основе которой был сформулирован тезис о миролюбивости демократий в от­ношении друг друга. Реалисты обращают внимание на трения, суще­ствовавшие в практике развитых демократий Запада и едва не привед­шие к вооруженным столкновениям. Анализируя дипломатические кри­зисы 1861 — 1923 годов в отношениях между ведущими западными государствами, Кристофер Лейн показал, что в ряде случаев Великоб­ритания, Франция, Германия и США едва не соскользнули к вооружен­ной конфронтации. По крайней мере, каждая из них была готова к ис­пользованию силы, и конфликты разрешались отнюдь не по причинам культурно-нормативного или институционального свойства.

Важно, что демократические государства, если это было им выгод­но по экономическим или военным соображениям, не останавливались перед дестабилизацией некоторых демократических режимов. Эпоха биполярной конфронтации полна примеров, когда демократическое государство в лице США способствовало вооруженному свержению ле­водемократических режимов в целях сдерживания советского влияния. Именно таким путем свергались вполне законные и демократически избранные правительства в Чили (1973), Иране (начало 1950-х годов) или Индонезии (середина 1960-х годов). Подобным образом США вели себя и в Латинской Америке, где все демократические режимы четко подразделялись на проамериканские и потенциально антиамериканс­кие, причем первыми оказывались, как правило, правоавторитарные правительства, а вторыми — леводемократические. Известно, что Со­единенные Штаты чаще всего предпочитали поддерживать первых.

Другой пункт критики реалистов связан с анализом поведения «мо­лодых демократий» — государств, находящихся в процессе укрепления недавно созданных демократических институтов. Являясь демократичес­кими по формальным критериям (выборность, многопартийность), та­кие страны не всегда проявляют миролюбие. Наоборот, они ведут себя более агрессивно, чем стабильные авторитарные режимы. Кровавые стол­кновения в 1990-х годах Хорватии с Сербией и Боснией, Армении с Азер­байджаном стали возможны, несмотря на «демократизирующийся» ха­рактер всех этих государств. Не исключая возможность «природного ми­ролюбия» зрелых демократий, исследователи-реалисты полагают, что демократизация слабых молодых государств почти неизбежно порожда­ет воинствующий национализм, что ведет к агрессивности и войнам.

Еще интереснее другое наблюдение реалистов. Мало того, что де­мократии могут быть агрессивны по отношению к демократическим же государствам. Недемократические государства могут быть весьма миролюбивы. История дает примеры, когда авторитарные лидеры — на­пример, в социалистических странах второй половины прошлого века очень последовательно вели линию, направленную на избежание войн с соседями, нередко соглашаясь ради этого на болезненные для себя территориальные решения (Венгрия, Румыния, Болгария, Югославия, Чехословакия, Польша в конце 1940-х годов). Авторитарные вожди жестко контролировали потенциальные шовинистические порывы об­щества, проявляя в этом смысле почти образцовую ответственность и миролюбие.

Важнейшее направление критики реалистов в адрес ТДМ — опровержение самой ее логики. Отмечается, что даже если демократии де­монстрируют миролюбие, это происходит отнюдь не вследствие прису­щих им нормативных и институциональных ограничений. Скорее всего, настаивают реалисты, их поведение следует объяснять конкретными обстоятельствами военно-стратегического свойства. В истории демок­ратии сплошь и рядом нарушали нормы либерального миролюбия, ру­ководствуясь поисками экономической выгоды или стремлениями получить дополнительные гарантии для национальной безопасности. В этом смысле вполне характерны войны в Северной Америке или Африке за колонии и сферы влияния между Великобританией и Францией в годы имперского величия последних. Причем «взаимное доверие и уваже­ние» между обеими демократическими державами оказывалось химе­рой, как только речь заходила о достижении военно-стратегических целей. Для подавления милитаристских порывов демократические ме­ханизмы сдержек и противовесов не срабатывали.

Более того, диктаторы могут быть склонны к миру больше, чем из­гнанные руководители демократических стран. В самом деле, в случае проигрыша войны диктатор может потерять и власть, и жизнь. Потому он может быть внимательней к оценкам последствий войны, чем его демократически избранные коллеги.

Реалисты высказывают и более нюансированный скепсис по пово­ду ТДМ. Они прежде всего выражают сомнение в истоках мотивации того, что называется «миролюбием демократий». Эти источники они отыскивают не в природе демократических режимов, а в особенностях конкретных международных ситуаций, в которых возникают войны или их удается избежать. В еще более полемичной форме их обобщающий тезис суммируется в сентенции: «демократический мир» сегодня воз­можен до тех пор, пока это выгодно США — единственной сверхдержа­ве, которая пока еще готова инвестировать в существование этой утопии.

Либеральная школа критики. В современных условиях преодоление войн — в том числе и посредством распространения демократии — представляется сомнительным даже некоторым представителям либерализма. Как пишет французский исследователь Жак Аттали, «некоторые нации могут перестать быть де­мократиями, чтобы развязать войну». В свою очередь, профессор Па­рижского института политических наук Гасан Саламе отмечает, что все зависит от «качества демократий». Так, арабо-израильская война в 1967 году и израильская интервенция в Ливан в 1982 году не были в пол­ном смысле слова оборонительными войнами.

Еще один французский ученый Пьер Аснер отмечает, что «даже если бы все государства стали демократическими, миролюбивыми и были довольны своей участью, все равно война продолжала бы оставаться возможной и, в конечном счете, неизбежной вследствие их мно­жественности и отсутствия верховного властного органа, который взял бы на себя обязанность разрешать конфликт между ними или карать их провинности».

Желая отстоять миф «демократического мира», некоторые либеральные авторы ссылаются на перерождение современных демократий. ТДМ, та­ким образом, рисуется как концепция теоретически верная и истори­чески доказуемая, а несоответствие реальности ее постулатам объясняет­ся тем, что современные демократии перестают себя вести как полагается демократиям «настоящим». Анализируя идеи «демократического мира», введенные в оборот классиком американской политической науки Май­клом Дойлом («закон Дойла»), французский исследователь Эммануэль Тодд отмечает, что «передовые демократии постепенно трансформиру­ются в олигархические системы».

Литература

Современная мировая политика: Прикладной анализ: учебное издание / Под ред. А.Д. Богатурова. 2-е изд. испр. и доп. М.: Аспект Пресс, 2010. С.64-80, 167-181.

Цыганков П.А. Политическая динамика современного мира: теорпия и практика. М.: Издательство Московского университета, 2014. С.341-360.

К оглавлению курса

На первую страницу