Тема 14. Национализм как идеология

1.      Основные подходы к определению национализма

Нацио­нализм как социальное явление привлекает внимание исследователей уже более ста лет, и за это время появилось множество его опреде­лений. С точки зрения Э. Геллнера, «национализм — это, прежде всего политический прин­цип, суть которого состоит в том, что политическая и национальная единицы должны совпадать, а также, чтобы управляемые и управляю­щие в данной политической единице принадлежали к одному этносу».

В свою очередь, Ганс Кон определяет национализм как «состояние ума, акт сознания преобладающего большинства какого-либо народа, убежденного, что высшей ценностью личности должно быть нацио­нальное государство», которое признается «в качестве идеальной фор­мы организации народа, источника всей творческой культуры, энергии и экономического благосостояния». Для Г. Кона националистическое сознание тождественно национализму и включает также веру в то, что человек должен проявлять «высшую преданность» своему народу.

Для ученика Э. Геллнера Энтони Смита национализм — это «идеологи­ческое достижение и установление автономии, сплоченности и индивидуальности социальной группы, часть членов которой видит себя реальной или потенциальной нацией».

Близкое по смыслу определе­ние национализма сформулировал К. Янг: национализмом называют политическую идеологию, рассматривающую нацию как «сформиро­вавшееся сообщество, к которому люди испытывают чувство высшей преданности, и оценивающую легитимность политического режима с точки зрения его приверженности этому принципу».

Число определений этого феномена можно множить, в свя­зи с чем в своей книге 1977 г. Хью Сетон-Уотсон приходит к выводу, что нет и не может быть никакой научной дефиниции нации и на­ционализма, однако добавляет: «Феномен же существует издавна и будет существовать также и в будущем». Более того, национализм представляет собой легитимизирующий принцип политики и создания государств, так как никакой другой принцип не пользуется сопоставимой ло­яльностью человечества.

В то же время «теоретиков национализма, - пишет Б. Андерсон, — часто ставили в тупик... следующие три парадокса:

1) Объективная современность наций в глазах историка, с одной стороны, — и субъ­ективная их древность в глазах националиста, с другой. Не случайно К. Поппер говорил, что «нация являет собой общность людей, объединённых не своим происхождением, а общим ошибочным взглядом на свое происхождение".

2) С одной стороны, формальная универсаль­ность национальности как социокультурного понятия (в современном мире каждый человек может, должен и будет „иметь" национальность, так же как он „имеет" пол) — и, с другой стороны, непоправимая партикулярность ее конкретных проявлений.

3) С одной стороны, «поли­тическое» могущество национализмов — и, с другой, их философская нищета и даже внутренняя несогласованность».

Следуя этой логике, можно добавить еще один парадокс: нацио­нализм стремится одновременно уничтожить различия внутри нации, добиваясь ее культурной однородности, и умножить число суверенных сущностей.

Привязанность к родной почве, местной традиции, установившим­ся локальным политическим и религиозным авторитетам, т. е. чувство территориальной и конфессиональной идентичности, наивный народ­ный монархизм существовали еще до национализма.

Однако с конца XVIII в. именно национализм в современном смыс­ле слова постепенно становится повсеместно пробудившимся чувством, которое все сильнее формирует общественную и частную жизнь. И ес­ли с этого времени национализм начал во все большей мере служить оправданием власти государства, легитимацией использования его си­лы как против собственных граждан, так и против других стран, то только с конца XIX в. он начал доминировать в чувствах и оценках масс.

В странах, которые образуют современный Запад, национализм, возникший в XVIII столетии был в первую оче­редь политическим движением, направленным на ограничение власти правительства и обеспечение гражданских прав. Его целью было со­здание либерального и рационального сообщества граждан, представ­ляющих средний класс.

Э. Геллнер считает, что идеология национализма возникла преиму­щественно как реакция на процесс индустриализации и массовый уход людей из местных общин и сообществ. Индустриализация вызвала значительные террито­риальные перемещения, и громадное число людей включилось в еди­ную экономическую (а позднее политическую) систему. Идеология, построенная на родстве, и религия уже не могли далее эффективно выполнять функцию мобилизации людей. Кроме того, новая система промышленного производства потребовала создания благоприятных условий для взаимозаменяемости рабочих в широких масштабах, для чего рабочие должны были овладеть одинаковыми навыками и умени­ями. Индустриализация предполагала стандартизацию навыков: этот процесс также обернулся «культурной гомогенизацией». Развитие на­ционального самосознания «вширь и вглубь» и привело к «превраще­нию крестьян во французов» (Ю. Вебер).

Именно в этом историческом контексте возникает необходимость в идеологии, способной к созданию внутренней связности и лояльно­сти индивидов в рамках широкомасштабных социальных систем. Это на Западе и сделала идеология национализма, став идеологией го­сударства. Последняя постулировала существование «воображаемых сообществ», базирующихся на общей культуре и интегрированных в государство, где индивиды лояльны (идентифицируют себя) к госу­дарству и законодательству, а не к своей родственной группе или род­ной деревне. В этом смысле идеология национализма выполняет имен­но государственные функции.

Непременным условием данной идео­логии выступает ее политическая эффективность, она должна выра­жать интересы нации, которая обладает государством и результативно управляется. Необходимое условие эффективности национализма — поддержка со стороны народных масс. Однако в эпоху Великой фран­цузской революции «принцип национальности был еще недостаточно авторитетен и „абсолютен", недостаточно интериоризирован политиче­ским сознанием. Ему еще рано было претендовать на место главного принципа легитимности государства».

Что предлагает массам национализм? Ощущение безопасности и стабильности в тот исторический период, когда традиционная карти­на мира потеряла целостность, а люди оторваны от своих корней. Та­ким образом, задачей идеологии национализма является воссоздание ощущения целостности и исторической непрерывности, связи со своим прошлым, преодоление отчуждения между человеком и меняющимся обществом, которое несет с собой новый общественный порядок.

Б. Андерсон особо подчеркивает роль печатного капитализма для становления национализма: распространение информации через до­ступные массовые издания делает возможным восприятие националь­ных идей без прямого контакта с теми, кто их производит. Переводы Библии, ее печатание на широко распространенных носителях созда­ют и цементируют однородность, причем крепче всего там, где Ре­формация способствовала развитию всеобщей грамотности, или там, где духовенство образует местную бюрократию. Современные СМИ (массовая печать) играют решающую роль в распространении и уси­лении национального чувства.

Другим важным видом коммуникационной технологии, создающим огромные возможности для интеграции людей в крупные социальные системы, являются современные транспортные средства. Они способ­ствуют объединению людей в национальные государства.

Многие авторы подчеркивают роль всеобщего избирательного права в «национализации» политики.

Наконец, практически все исследователи подчеркивают роль систе­мы образования в становлении наций и национального чувства. Как отмечает Э. Хобсбаум, «прогресс школ и университетов является ме­рилом прогресса национализма, равно как именно учебные заведения, особенно университеты, стали наиболее сознательными его защитни­ками». Это, несомненно, верно как для Европы XIX в., так и для дру­гих регионов мира в XX в. Государство-нация — во многом порождение процесса культурной энтропии. Поэтому все современные государства институционализируют и развивают школьную систему, «производя­щую» национальную идентичность.

При этом следует также отметить происходящие знаменательные изменения в историографии и «школьной» истории, в которых на­ции стали толковаться в качестве главных исторических субъектов, а образы выдающихся деятелей далекого прошлого подвергались со­ответствующей стилизации, благодаря чему они превратились в на­циональных героев и национальные символы: у немцев это Арминий, у французов — Хлодвиг, у британцев — король Артур, у венгров — свя­той Стефан, у русских — Владимир Красно Солнышко и Александр Невский.

В результате наполеоновских войн национализм проникает в стра­ны Центральной и Восточной Европы, в Испанию, Ирландию и Рос­сию, где политическое мышление и структуры общества были пре­имущественно традиционны и менее развиты, чем на классическом Западе. Средний класс был в этих странах слаб, уровень урбанизации мал, нации разделены (или даже расколоты) на правящий класс (фе­одальную аристократию) и бесправное большинство (крестьянство). Здесь национализм вначале стал культурным движением, меч­той и надеждой ученых и поэтов. Этот поднимающийся национализм, как и общественное и интеллектуальное развитие вне Западной Евро­пы, испытывал влияние Запада. Но само это влияние ранило гордость образованных кругов, в которых уже зародилось чувство националь­ного самосознания, это вело к обособлению от Запада, к сопротивле­нию «чуждым» примерам, прежде всего западному либеральному и рациональному мировоззрению. Более того, национализм получает легитимность там, где он направлен на освобожде­ние от иностранного господства.

В итоге новый национализм здесь искал свое оправдание - в отли­чие от Запада - в наследии прошлого. Нередко «изобретенные», древ­ние традиции превозносились как противовес западному Просвеще­нию. Если британский и американский национализм был порожден концепцией личной свободы и прав человека и представлял народы с четко оформившейся политической жизнью, национализм народов на востоке Европы, а затем и в других регионах мира, не укорененный в соответствующей политической и социальной традиции, стал проявле­нием своеобразного комплекса национальной неполноценности. Этот комплекс неполноценности компенсировался самовосхвалением. Гер­манские, российские и индийские интеллектуалы представляли свою национальную традицию как нечто более глубокое, чем западная, бо­лее сложное по проблематике и обладающее большим творческим по­тенциалом. Именно в этом русле немецкими романтиками формулиру­ется противопоставление одухотворенной национальной культуры - бездуховной, рациональной западной цивилизации. Для такого национализма характерны стремление к поискам внутреннего смысла существования нации, размышления о «национальной душе» или «мис­сии», Запад служит «значимым другим» в процессе формирования национальной идентичности этих стран.

Однако новый национализм в народ не проник, он остался (до кон­ца XIX в.) уделом интеллектуалов, да и то не всех. Тем не менее, в результате продолжительных войн и натиска гипертрофированного французского национализма национальные чувства повсюду набира­ли силу и в России впервые достигли высшей точки в Отечественной войне 1812 г., чрезвычайно повысившей самоуважение русских, побе­дивших Наполеона.

Национализм в восточной Европе нередко рассматривается и в качестве оборонительной реакции на разрушительное воздействие экономической и политической модернизации или как средство ком­пенсации при очевидных провалах такого рода модернизации. «Если «западный» национализм сопутствовал буржуазным революциям и ре­зультативному процессу формирования сильных наций-государств, — подводит итог немецкий исследователь Э. Штолътинг, то «восточ­ные» формы национализма пышным цветом расцвели в обществах, многие из которых не проходили через данные стадии политической модернизации и идентичность которых заключена в культуре. Если об­ратиться к государствам Запада, то здесь национализм возник вслед­ствие успешного преодоления внутренних препятствий, мешавших су­веренитету, в первую очередь политики родовой знати. Что же каса­ется Востока, там национализм являлся идеологическим обосновани­ем борьбы против чужеземного правления (влияния), примером кото­рого может служить турецкое, габсбургское или российско-советское иго». Отсюда то обстоятельство, что большинство западных и отечественных исследователей подчеркивают важность различий между типами национализма.

На протяжении большей части XIX в. в Европе национализм ассоциировался не только с националь­ным освобождением, но и с прогрессивными и даже радикальными идеологиями. Первыми националистами Нового времени, которые са­ми называли себя патриотами, были французские якобинцы. Во вто­рой половине XX в. представители левых политических сил в странах «третьего мира» по-прежнему считали национализм движущей силой борьбы за освобождение не только от мирового империализма, но и от других форм угнетения.

Поэтому, по мнению Н.Г.Скворцова, «национализм сам по себе не принадлежит ни к левому, ни к правому крылу политического спек­тра. С точки зрения провозглашения равенства прав всех граждан (членов нации) он может быть отнесен к «левой» идеологии, с точки зрения утверждения вертикальной солидарности и призывов к „исклю­чению" всех иностранцев — к „правой"».

Б. Андерсон даже полагает, что национализм, как, впрочем, и другие этнические идеологии, скорее может быть соотнесен с религией (нация трактуется националистами как «священное сообщество» или «коллективная индивидуальность»: не случайно национализм достаточно часто именуют «гражданской ре­лигией») или системой родства, нежели с фашизмом и либерализмом. Он считает, что «для понимания национализма следует связывать его не с принимаемыми на уровне самосознания политическими идеоло­гиями, а с широкими культурными системами, которые ему предше­ствовали и из которых — а вместе с тем и в противовес которым — он появился».

Концепция идентичности каждой националистической идеологии обычно содержит три принципиальных аспекта.

Во-первых, в ней определено, кто является членом нации (нация-согражданство и этнонация).

Во-вторых, идеологи национализма стремятся определить «исконные» территориальные границы нации либо по принципу «од­но государство — одна нация» (а значит, без включения регионов, где другие нации составляют большинство), либо — согласно имперскому видению нации — с включением земель, населенных иными народа­ми.

В-третьих, националистическая идеология указывает, какие имен­но политические, социальные, экономические и культурные институ­ты больше всего подходят конкретной нации.

Комбинация этих трех видов установок и определяет характер данной националистической идеологии: она может быть имперской и неимперской, демократиче­ской или авторитарной, либеральной или консервативной, радикально левой или радикально правой.

В работах по теории и истории национализма нередко утверждает­ся, что с либеральной программой совместимы лишь определенные типы национализмагражданский», а не «этнический»; «включа­ющий», а не «исключающий»; «культурный», а не «политический»; «территориальный», а не «лингвистический»; и т.д.). Как правило, все эти классификации отличаются четкой географической привяз­кой и постулируют возможность развития либеральных версий на­ционализма преимущественно в странах «первичной» модернизации (см., например, работы Г. Кона, X. Сетона-Уотсона, Л. Гринфельд и др.). «Когда-то национализм способствовал личной свободе и счастью, теперь он подрывает их и подчиняет целям своего собственного су­ществования, которое уже не представляется оправданным. Когда-то великая жизненная сила, ускорившая развитие человечества, теперь он может стать серьезной угрозой на пути гуманности», — отмечает, в частности, Г. Кон, фиксируя историческую эволюцию национализма.

Иначе говоря, подразумевается, что сегодня национализм — это идеология, утратившая связь с идеями национального освобождения и социального прогресса и апеллирующая к традиции. Национализм провозглашает, что общность, которой кто-либо угрожает, может вы­жить и даже обрести государственность только с опорой на свои куль­турные корни и осознанием своей культурной непрерывности. «Там, где национализм не выступает средством преодоления традиции, - отмечает П. Кандель, - а, напротив, опирается на нее, его консоли­дирующая и мобилизующая функции оказываются подчинены целям, далеким от модернизации или вовсе им противоположным». Таким образом, сегодня идеология национализма вполне может быть опре­делена «как инструмент (символический) в руках правящих классов в обществах, которым угрожает экономическое или политическое разложение».

Представление о нации как о сообществе, объединенном культурными и поли­тическими традициями, с 1960-х годов стало казаться все менее адекватным, — с существенно иным пониманием проблемы выступило интеллектуальное движение, получившее название поликультурализма (multiculturalism). Национализм в любой своей форме зиждется на идее общности: он говорит людям, кто они такие, дает им историю, укрепляет социальные связи и дух нации, порождает, наконец, идею ис­торической судьбы, выходящую далеко за пределы вопросов о смысле бытия от­дельного человека. Тема общности стоит и перед поликультурализмом, только он говорит скорее о различиях: о том, что современным государствам присуще куль­турное многообразие, и потому вопрос о том, с кем именно человек себя иденти­фицирует, есть в известной степени дело его собственного выбора. Вообще куль­турное многообразие может быть связано с самыми разными факторами — с возра­стом человека, его полом, принадлежностью к тому или иному классу. Но на пер­вый план поликультурализм обычно выдвигает различия чисто культурного харак­тера, идущие от расы, этноса и языка. Более того, он не только отталкивается от этого факта культурного многообразия, но и настаивает на том, что общество дол­жно признавать и уважать существующие в нем различия.

Первоначально культурализм сложился в США, правда, только тогда, когда в 1960-х годах здесь начался подъем движения за «черное сознание», хотя как страна иммигрантов США задол­го до этого сложились в поликультурное сообщество. В начале 1970-х годов поли­культурность стала государственной проблемой и для Австралии, где все явствен­нее давало себя знать влияние Азии. В Новой Зеландии заговорили о местной культуре маори как факторе национального своеобразия. В Канаде тема поликультурализма звучит в связи с задачей примирить франкоязычный Квебек с большин­ством англоязычного населения страны, а также в связи с культурой местных эски­мосов. В Великобритании наконец отказались от попыток полностью интегриро­вать «черные» и азиатские общины в «белое общество», признав за ними их соб­ственную идентичность и право на существование. В Германии то же самое про­изошло с турецкой общиной.

Отношения между поликультурализмом и национализмом очень непросты. В национализме лишь две традиции — либеральная и антиколониальная — более или менее легко уживаются с принципом множественности культур. Это и понятно: обе они придерживаются модели «открытой» нации как гражданского, политического сообщества, не принимая модели «этнического», культурно закрытого сообщества; другими словами, нация для них едина не потому, что в ней все признают одну культуру, а потому что здесь у всех одно и то же гражданство, одни и те же полити­ческие права и обязанности. Либерализм, правда, изначально тяготел к признанию множественности культур, так что и поликультурализму не составляло большого труда воспринять идеалы свободы личности и общественной толерантности. Соб­ственно классическим выражением обеих традиций может считаться работа Дж. С. Милля «О свободе» (1859), провозгласившая, что принцип толерантности в равной степени важен как для людей, так и для обществ.

Человек совершенно свободен в выборе своих убеждений, культуры и образа жиз­ни, - это предпосылка его свободы и развития. Этот постулат вполне смыкается с философией поликультурализма. Милль, правда, видел в толерантности еще одно достоинство, а именно то, что, благоприятствуя разнообразию, она делает общество более энергичным и здоровым, а поощряя обмен мнениями и общественные дебаты, содействует его движению вперед. Все это очень близко и этике поликуль­турализма, который не только констатирует факт общественного разнообразия, что в принципе можно делать и без особого восторга, но и полагает его источником жизнестойкости и поступательного движения общества вперед.

Возможно, более прочным фундаментом для поликультурализма может слу­жить идея ценностного плюрализма. Многие его сторонники и взяли на вооружение теорию плюрализма, разработанную Исайей Берлиным. Глав­ный постулат Берлина заключается в том, что нет какой-то одной и единой для всех концепции «правильной жизни», — их много, а люди никогда не найдут между собой согласия по вопросу цели и смысла жизни. Коль скоро ценности людей не совпадают, бытие человека попросту обречено на конфликты и противоречия нрав­ственного характера. Если при этом говорить об отдельных людях, им следует ис­кать и находить компромисс между несовпадающими ценностями и целями. Что же касается общества в целом, оно должно быть устроено так, чтобы люди с разны­ми моральными и культурными убеждениями могли вполне мирно и, уважая друг друга уживаться на одном и том же политическом пространстве. Берлин не разра­батывал свою теорию специально для многокультурных обществ, тем не менее, именно она сегодня образует предельно широкий фундамент поликультурализма.

2.      Этническая идеология

Исходной базой формирования этнической идеологии высту­пает этническое (национальное) сознание и самосознание, кото­рое постепенно приводит к пониманию, осознанию самоценности данного народа или этнической общности. Именно поэтому можно утверждать, что этническая идеология выступает в качестве основного фактора национального самосознания и актуализирует­ся в период обострения политической борьбы, экономического и социального кризиса.

Как и всякая идеология, этническая идео­логия начинается со знаний, информации о тех процессах, кото­рые представляют общественный или групповой интерес. Знание может быть различным — научным, ложным, деформированным, односторонним, обобщающим только опыт прошлого, проблем­ным, неполным, ситуативным, отрывочным и т.д. Но с точки зре­ния идеологии — это не просто знание или информация, без ко­торых ее существование невозможно представить — это оценочное знание, препарированное интересами тех социальных сил, которые руководствуются ею.

В этнической идеологии наряду с ценностями тесно перепле­таются чувства и ожидания нации или этнической группы, их ми­роощущение в отношении их целесообразности и возможностей сохранения духовности и ее дальнейшего существования.

На функционирование этнической идеологии мощное влияние оказывают религиозные ценности, вернее, их укорененность в на­циональном самосознании. Все это позволяет сделать вывод, что этническая идеология является важным фактором этнической идентификации, формой обнаружения этнического самосознания и средством интеграции членов этноса в единую жизнеспособную целостность, существующую в конкретно-исторических условиях.

Этническая идеология, несмотря на некоторые позитивные черты, присущие ей, все же имеет тенденцию абсорбировать в себе идеи, которые под специфическим углом зрения впитывают в себя из национального сознания и этнического самосознания этнократические мотивы и устремления. В результате чего этноидеология по своей природе несет в себе мощный конфликтогенный импульс и может служить основой для возникновения меж­национальной напряженности. Более того, она имеет способность поражать массовое сознание бациллами этноограниченности, эт­ноцентризма и даже этнофобии, что приводит к обострению меж­национальных отношений. Кроме того, этноидеологией в большей степени вооружаются экстремистские и радикальные националис­тические течения, для которых она сводится к гиперэтноидеологии, создавая изначально перекос в мировосприятии ок­ружающего мира и происходящих в нем процессов.

В основе этнической идеологии лежат, с одной стороны, идеи, понятия, концепции, используемые в других социальных науках и по другим проблемам. Но это использование весьма специфично, ибо подчиняет логику познания и социальную практику интере­сам этнократии. С другой стороны, порождает новую терминоло­гию, которая не всегда способствует рациональной организации общественной жизни.

Основные понятия этноидеологии с позиций этнократии.

На развитие этнической идеологии влияли реа­лии, связанные со Второй мировой войной, в которой потерпели политический крах расизм, нацизм (фашизм) и национальный экстремизм. Стало очевидным, что такие оголтелые формы прояв­ления этничности содержат в себе крайне отрицательный разру­шительный заряд. Их использование в пропаганде несет огромные издержки не только для отдельных народов, но и для всего чело­вечества. Более того, мировое сообщество в лице ее международ­ных органов, и прежде всего ООН, пришло к выводу о необходи­мости осудить расизм, фашизм и все формы их проявления, за­претить пропаганду их идей, пресекать все попытки их возобнов­ления и распространения.

В результате этническая идеология претерпела серьезные из­менения, надолго исключив из своего лексикона эти термины и понятия. Но не навсегда. Политика, политические силы, которые были разбужены в результате краха колониальной системы, в ре­зультате национально-освободительного движения, в результате роста национального самосознания и соответственно увеличения этнических притязаний, требовали идеологического обоснования, оправдания своих действий, привязки их к реальности, но в соответствии с провозглашенными ими целями. Исходя из этих требо­ваний, этническая идеология опять вернулась к вопросу о том, как и насколько жизненно важно сочетать антропологические подходы к этничности с социальными, дифференцируя, в част­ности, компонент эмоциональный и компонент интереса.

Новой стала и проблема места и роли этнической идеологии как фактора этнической мобилизации и особенно ее использова­ния в политических процессах. Для этого потребовалось учесть серьезные изменения, происшедшие на политической карте мира, в отношениях между Западом и Востоком, Севером и Югом, большими и малыми нациями.

В информационном поле идеологии всегда присутствуют два слоянаучные знания и слу­чайная, частичная, отрывочная информация, которая отражает жизненные процессы на уровне обыденного, повседневного со­знания. Насколько велика и значима пропорция того или иного уровня, настолько можно говорить об идеологии как коррелирую­щей (или не соответствующей) потребностям времени.

Но любая информация, любые знания приобретают только тогда идеологический аспект, становятся частью идеологии, когда начинают оцениваться через призму классовых, групповых или корпоративных интересов. Иначе говоря, ценностная окраска, со­циальные интересы определяют сущность идео­логии, ее функции, ее целевую направленность и средства, кото­рые они используют.

Информационная значимость этнической идеологии может по-разному преломляться в интересах участников этнонациональных процессов. От ее заостренности на те или иные формы и методы можно по-разному классифицировать ее направленность и эффективность по реше­нию злободневных общественных проблем.

1)                 Изначальной формой, когда этническая идеология начинает перерождаться и накапливать деформированные и ущербные ме­тоды и формы своего выражения, выступает этнонигилизм, кото­рый часто принимает облик этноограниченности, в том числе и в виде нежелания идти или ограничить контакты за пределами своего этноса.

Для его идеологической базы характерны упроще­ние и даже профанация национальных интересов, игра на по­нижение, нарочитая примитивизация национальной идеи как ре­зультат радикализации общественных интересов.

2)                 Вторая, более высокая по напряженности форма этнической идеологии — этноэгоизм — означает стремление к обеспечению преимуществ своему народу за счет других народов.

Это явление также получает все большее распространение. Согласно данным социологических опросов 1990-х годов до 30—40% коренного насе­ления бывших и новых республик считает естественным получе­ние преимуществ перед другими народами, населяющими эти рес­публики. Статистический анализ показывает, что в этих республи­ках нередко занятость коренного населения ниже его доли в ра­бочей силе основных отраслей народного хозяйства. В то же время, как показывает этот же анализ, доля представителей ко­ренного населения в таких сферах как органы государственного и хозяйственного управления, просвещение, наука чаще выше, чем их доля в структуре всего населения. Данное положение нельзя скрыть: оно становится достоянием общественного сознания и яв­ляется детонатором для обострения межнациональных отноше­ний. Такое понимание обостряется тем, что реальностью стало введение в ряде бывших союзных республик де-юре или де-факто жестких ограничений по национальному признаку на владение и распоряжение природными ресурсами при одновременном вытес­нении иноязычных предпринимателей и менеджеров, при распре­делении материальных и иных благ, когда преимущество отдается представителям коренной нации.

Этноэгоизм проявляется в организации скрытого противостоя­ния народов на основе использования таких дискуссионных во­просов как спорные территории, трактовка некоторых событий исторического прошлого, роль в осуществлении тех или иных акций и т.д. Этноэгоизм выступает как выразитель корыстных ин­тересов отдельных социальных групп, политических партий и об­щественных движений, когда корпоративные цели и интересы ставятся выше общенациональных или национальные амбиции упаковываются в социальные, экономические или другие требова­ния. В таком случае этноэгоизм обрекает этнические, националь­ные отношения на деградацию и застой, если его глашатаям уда­ется захватить господствующие позиции в политической, эконо­мической и культурной жизни и лишить народ такого мощного источника развития как сотрудничество с другими нациями. Эт­ноэгоизм не гнушается проповеди вражды, провоцирует конфлик­ты и трения с соседями, что всегда обрекает народ на тяжелые испытания. Этноэгоизм развращает и духовно опустошает людей, нравственно калечит их, ориентирует не на согласованное их раз­витие, а на противостояние друг другу.

3)                 Этноэгоизм может перейти в третью наиболее опасную форму этнической идеологии — этнофобию, характеризующуюся прямой враждебностью, непримиримостью по отношению к иным, «не своим», чужим  народам.

Прикрываясь интересами нации, этнофобия обостряет нацио­нальные трения до предела, разжигает конфликты, провоцирует насилие и кровавые эксцессы. Некоторые его формы, пропове­дующие национальную исключительность и превосходство, спо­собны порождать мимикрирующие и наукообразные оценки и рассуждения об особых, при­рожденных качествах своего народа, споры о том, какая у кого самая древняя культура и богатая история. Но это не изменяет ее сущность: она всеми своими проявлениями направлена на возве­личивание собственного народа и унижение других народов, пред­ставителей других наций, рассуждая об их «примитивизме», о не­достатках их национальных черт, тех или иных сторон их жизни. Особенно широко этнофобия использует те страницы и факты истории, которые связаны с нанесенными в прошлом обидами и национальной несправедливостью. Экстраполируя историю на со­временность, этнофобия по-своему трактует в свете прошлых со­бытий современные этнические процессы и проблемы, возникаю­щие на этом сложном пути развития национальных отношений.

Особенность этнофобии заключается в том, что она искусственно разогревается и поддерживается экстремистами.

4)                 К этим моделям этнической идеологии примыкает очень важ­ное понятие «этноцентризм», получившее широкое распростране­ние среди этнополитических движений во второй половине XX в. Оно обычно терминологически связывается с этнополитическими проблемами, в том числе с этническими аспектами проявления власти.

Термин «этноцентризм» введен в социологию У.Д.Самнером (США), определявшим его как взгляд, «при котором собст­венная группа человека является центром всего, и все другие шкалируются и оцениваются референтно к ней». Так, например, в немецкой энциклопедии 1973 г. это понятие харак­теризуется так: «Этноцентризм — социологическое, часто упот­ребляемое общественно критически понятие, которое отражает тенденцию принимать собственную группу (народ, религиозное сообщество, расу и др.) как мерило всех оценок. Этноцентризм, ведущий к предрассудкам в отношении чужих групп или их чле­нов и часто к их дискриминации, в известной мере присутствует в каждой группе».

Анализируя модели этнической идеологии, ведущие к кон­фликту, исследователи все чаще приходят к выводу об известной ограниченности классических теорий, европоцентристских по происхождению. Некоторыми из них высказывается мнение, что материал о формировании в Юго-Восточной Азии через китай­ские диаспоры капитализма парий, гетто, секретных обществ, по­средничества опровергает известную концепцию М.Вебера о веду­щей роли религиозной этики. Некото­рые российские исследователи (Р.Х.Симонян), анализируя ситуа­цию в странах Балтии, приходят к выводу, что рыночные отношения в них формируют в основном русские или русскоязычные предприниматели и бизнесмены, ко­торые как граждане вытеснены или потеснены из политической жизни, и поэтому областью применения своих способностей ими избрана экономика, в которой многие из них добились значитель­ных успехов.

Вместе с тем, важным  представляется вывод о том,  что на формирование наций за пределами Европы отрицательно сказывается влияние европейских моделей, налагавшихся - нередко автоматически - на иную среду. Социологические исследования 1980-х годов дали материал для вывода о существовании этнократических импульсов двух видов: культурных и инструменталь­ных - пускаемых в ход сознательно, по выбору. Это одна из причин особой остроты дебатов вокруг происхождения и природы этнической идеологии.

В этой связи нужно сказать о средствах, которые использует этническая идеология и о тех каналах, через которые она распространяет свое влияние. Этническая идеология распространяет свое влияние посредством манипулирования общественным и нацио­нальным сознанием и самосознанием. Для этого ею используются средства массовой информации, особенно телевидение, которое охватывает до 90% населения, что превышает эффективность радиовещания в 3 раза и эффективность печатных средств информации в 4 раза. Мощным средством информацион­ного давления все больше выступает Интернет.

Выдвижение проблем этнической идеологии в повестку дня многих стран и человеческого сообщества в целом стало объясняться тем, что в эпоху модернизации всеобщая гра­мотность и развитие сети коммуникаций резко изменили контуры и интенсивность прежде доминировавших ассимиляционных про­цессов, формировавших представления о будущем наций и стран. На опыте XX в. становилось очевидным, что модерниза­ция не устраняет этнические узы и этническую идентичность. Безотказно функционировавшие «плавильные котлы» ассимиля­ции не работают, как прежде; и сама парадигма ассимиляции уже не бесспорна. Продолжение в практике некоторых стран полити­ки модернизации вело к усилению личностной анемии, грозило жизнеспособности государства. Обнаружился феномен, названный «ренессансом этничности», ее возрождением. Более того, после Второй мировой войны этническая идеология во все большей мере определяет социальные и экономические цели этнических групп, отражая и выражая их интересы. Этничес­кая идеология в этом случае для индивида предстает как чувство принадлежности к группе защиты, политической значимости.

В целом это все возрастающая связь этнических понятий с по­литическими вообще, и властными отношениями в частности от­ражает тот факт, что события в мире в XX в. шли таким образом, что потребовали повышенного внимания ученых, социальной науки к кругу проблем, связанных с применением терминологии, основанной на корне «этно», и особенно этнической идеологии.

Таким образом, этническая идеологияэто специфически окрашенная совокупность идей, взглядов, представлений, концеп­ций, призванная обосновать национальные и националистические притязания определенного народа и претендующая стать инстру­ментом достижения этнополитических целей.

3.      Институционализация национализма

Помимо националистических проектов, заключающихся в приведении государственно-политических границ в соответ­ствии с национально-культурными, в современном мире имеют хождение паннационалистические проекты. Объектом лояль­ности в этом случае выступает не нация, а некая «сверхнация», точнее — паннациональное сообщество. В качестве такого сообщества может воображаться славянская, арабская, тюрк­ская, германская, африканская и т. п. «нации». В связи с подобными тенденциям возникает ряд вопросов: 1) Насколько жизне­способны подобные воображаемые сообщества по сравнению с государствами-нациями? 2) Существуют ли институты, заинтере­сованные в поддержке этих конструкций? 3) Какова социальная и политическая база движений, возникающих на паннациональной основе? Для того чтобы избежать излишней абстрактности ответа на эти вопросы, уместно совершить небольшой истори­ческий экскурс.

Большинство паннационалистических движений остались не только политически неоформленными, но и идеологически рас­плывчатыми.

Пангерманизм включал в себя и романтический национализм, ставивший целью распространение немецкого языка и культуры, и агрессивные устремления к господству «германцев» в Европе. Пангерманизм играл значительную роль в период подготовки кайзеровской Германии к Первой мировой войне, когда Франция, Англия и Россия воспринима­лись немецким правящим классом как «естественные враги» Гер­мании. Стремление к утверждению Германии за счет других го­сударств Европы получало весьма различное оформление: от так называемого «великогерманства» (Alldeutschen) до нацио­нал-социализма. Эти идеи в 1933—1945 гг. в такой мере диск­редитировали себя, что, по мнению Луиса Снайдера, 30 апре­ля 1945 г. (смерть Гитлера) можно считать днем смерти пангер­манизма.

Полностью принадлежит истории и панславизм. У этого движения было два источника:

Ø  борьба восточноевропейских сла­вян за выход из состава Габсбургской и Османской империй и

Ø  стремление России расширить свое влияние в Восточной и Цент­ральной Европе за счет союза со славянскими народами.

Це­лью русских адептов панславизма было объединение «братских народов» под эгидой России, тогда как идеологи этого движе­ния за пределами России мечтали о славянском единении без диктата династии Романовых. Противоречие двух составляющих панславизма — романтически-идеалистической со стороны восточных славян и прагматически-политической со стороны России — пронизывало эту идеологию с самого начала. Впрочем, по мере вовлечения славянских движений в большую геополити­ческую игру первая из этих составляющих отошла на задний план.

Если первый Всеславянский конгресс (1848) состоялся в Пра­ге, то второй (1867) — в Москве. Затем энтузиасты восточно­европейского панславизма, боявшиеся попасть в орбиту притя­жения России, провели конгрессы в Праге (1908) и Софии (1910), в пику которым Россия организует «свой» конгресс в Петербурге (1909).

Первый удар по панславистской идеологии нанесли Балкан­ские войны 1912-1913 гг., когда сербы, черногорцы и болгары сначала сражались вместе против Турции, а затем друг против друга. К почти полному коллапсу движения привела Первая миро­вая война, результатом которой стало появление национальных государств. Попыткой реанимировать панславизм после Второй мировой войны был Всеславянский конгресс в Белграде (1946), организованный маршалом Иосипом Броз Тито. Но после разры­ва Тито со Сталиным в 1948 г. таких попыток более не предприни­малось.

Панарабизм возник в начале XX в. в период борьбы араб­ского населения Ближнего Востока против Османской империи и арабо-турецкого противостояния 1920-х гг. Политические кон­туры он приобрел в 1945 г. (образование Арабской лиги). Ко­роткий момент единства длился с 1948 г., когда в войне против только что образованного Израиля совместно выступили Египет, Иордания, Сирия, Ливан, Ирак и Саудовская Аравия, по 1967 г. После «шестидневной войны», закончившейся победой Израи­ля, нарастают противоречия между арабскими государствами (в частности, между Египтом и Сирией), кульминацией которых стали кэмп-дэвидские соглашения 1979 г., когда Египет заклю­чил с Израилем двусторонний договор.

Не суждено было обрести четкие политические очертания и идеям пантюркизма. Целью пантюркизма в период движения «младотурков» было объединение под эгидой Турции тюрко-язычных народов от Ближнего Востока до Средней Азии. В тюрк­скую сверхнацию включались не только азербайджанцы, турк­мены, узбеки и другие тюркоязычные группы этого обширного региона, но и народы Поволжья и Сибири. Для реализации этих идей у Турции никогда не было достаточно ресурсов, в силу чего они остались достоянием горстки интеллектуалов с гипертрофи­рованной фантазией.

Различные варианты пантюркизма имеют хождение в иде­ологических разработках лидеров Ассамблеи тюркских наро­дов (Чувашия) и Ассамблеи тюркской молодежи (Татарстан). Однако пантюркизм понимается здесь скорее в культурно-исторических, чем в политических терминах.

Единственным движением паннационалистического свой­ства, добившимся цели, был сионизм. В 1948 г. на Ближнем Во­стоке произошел пересмотр политических границ сообразно представлению об историческом праве евреев на восстановле­ние государственности, утраченной два тысячелетия назад. Это представление в течение полувека и пытался воплотить в жизнь сионизм. До образования Израиля сионизм существовал в двух формахкак интеллектуально-исторический и как политический феномен, причем первая из этих форм преобладала. Провозг­лашенную сионизмом цель — собирание всех евреев на Святой земле (символом которой служит гора Сион в Иерусалиме) — долгое время считали неосуществимой не только сторонние на­блюдатели, но и люди, к которым сионизм был адресован.

Своеобразие сионизма по сравнению с другими паннационалистическими идеологиями заключается в том, что вообра­жаемое сообщество, к которому он апеллировал, не было дано ни на уровне языковой, ни на уровне культурной, ни даже на уровне религиозной общности. Люди, которых называли евре­ями, говорили на языках и разделяли культурные нормы тех стран, в которых проживали. Многие из них не только не придер­живались религии иудаизма, но и были убежденными атеиста­ми. Что же делало их членами одной нации? Сионистский ответ на этот вопрос (общность крови) шел вразрез как с ортодок­сальным иудаизмом, так и с еврейским культурным национа­лизмом. Ортодоксы критиковали сионизм как недопустимое обмирщение еврейства. Быть евреем — значит быть иудеем. Еврейство, т. е. иудейство, есть вера, а не национальность. Не­приемлем был сионизм и для активистов еврейского национа­лизма конца XIX — начала XX в., которые делали акцент на раз­витии еврейской идентичности через возрождение культурной традиции и языка, но не считали возможным ставить вопрос о по­литическом суверенитете.

История политического сионизма начинается с Первого си­онистского конгресса, проведенного в 1897 г. в Базеле. Его ини­циатором выступил Теодор Герцль. Конгресс, собравший 200 делегатов, провозгласил целью движения создание еврейско­го государства в Палестине. Сионистские конгрессы собирались сначала ежегодно, затем один раз в два года. После того как пра­вительство Оттоманской Турции не согласилось передать терри­торию Палестины под строительство еврейского государства, си­онистская идея надолго превратилась в мечту, в осуществление которой не очень верили даже участники движения. Лишь немно­гие энтузиасты, по большей части выходцы из России, в основном под впечатлением от погромов, решаются переезжать в Палести­ну.

Ситуация меняется после окончания Первой мировой войны. В 1922 г. Палестина переходит под мандат Великобритании, в 1926 г. Хаиму Вайцману и Науму Соколову удается добиться от британ­ского правительства принятия Бальфурской декларации, в кото­рой выражается готовность поддержать стремление еврейских ак­тивистов к созданию национального государства. Эмигранты из Во­сточной Европы и России продолжают селиться на святой земле (в этот период рекрутировать переселенцев из благополучных за­падных стран почти не удается). К моменту прихода к власти наци­стов в Палестине проживало 238 тысяч евреев. Решающий толчок решению о создании израильского государства дал холокост.

В ноябре 1947 г. ООН принимает резолюцию, предусматриваю­щую основание в Палестине двух государств — еврейского и араб­ского, а также раздел Иерусалима на западную и восточную зоны. В мае 1948 г. на карте мира появляется Израиль. За этим событи­ем сразу следует арабо-израильская война, результатом которой стало изгнание из Палестины около 900 тысяч арабов.

После 1948 г. сионизм представляет собой принципиально иную идеологию, чем в период борьбы за государственность. В современном сионизме, как и во всяком национализме, есть два аспектааспект идентичности и аспект суверенитета.

С од­ной стороны, основным принципом сионизма является призна­ние права всех евреев на эмиграцию и израильское гражданство. Для сиониста еврейская идентичность неотрывна от лояльности Израилю, и еврей, живущий вне Израиля, живет на чужбине.

С другой стороны, сионизм предполагает особое понимание суверенитета, а именно: суверенитета нации как культурного тела. Отсюда специфическая роль сионизма во внутренней и внешней политике Израиля. Так, победой сторонников сиониз­ма было провозглашение в 1980 г. Иерусалима «вечной и не­делимой столицей» Израиля и строительство еврейских поселе­ний на оккупированных территориях, вопреки целому ряду ре­золюций ООН. В настоящее время сионизм выступает не менее серьезным препятствием мирному процессу на Ближнем Вос­токе, чем исламский экстремизм.

Отголоски панарабизма в наше время слышны в совместных за­явлениях лидеров арабских стран, встречающихся в рамках Лиги арабских государств. В нее входит 22 члена, включая Палести­ну. Однако противоречия между государствами-членами Лиги столь велики, что им часто не удается договориться даже о со­держании коммюнике.

Не обнаружила эффективности и Организация африкан­ского единства (ОАЕ). История ее деятельности постоянно подтверждала приори­тет государственных интересов перед идеей паннациональной солидарности. К тому же существенно, что в основу такой со­лидарности в африканском случае не может быть положена ни языковая, ни религиозная общность. Похоже, что именно это обстоятельство, наряду с хронически недостаточным финанси­рованием, привело к роспуску этой организации в 2002 г.

Сходная ситуация сложилась и в рамках Организации ис­ламская конференция (ОИК). Инициативы арабских участников этой организации по принятию резолюции, осуждающей дей­ствия России в Чечне, традиционно блокируются Ираном. К про­тиворечиям межгосударственного характера примешиваются межконфессиональные (между суннитами и шиитами, а также между сторонниками «традиционного» и «чистого» ислама — салафитами, или ваххабитами). Строго говоря, идеологию панисламской солидарности нельзя рассматривать в контексте на­ционализма.

Главная цель Всемирной сионистской организации (WZO) — поощрение эмиграции в Израиль, а также помощь по обустрой­ству новых граждан. С WZO не следует смешивать Всемирный еврейский конгресс (WJC) - коорди­национную структуру деятельности еврейских организаций в различных странах (в общей сложности более ста организаций). Членом WJC является и Российский еврейский конгресс (РЕК). WJC ставит своей задачей защиту прав евреев и помощь еврейским организациям в различных государ­ствах, без вмешательства во внутренние дела этих государств.

Литература

Ачкасов В.А. Этнополитология: Учебник. СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2005. С. 119-179, 274-296.

Малахов В.С. Национализм как политическая идеология: Учебное пособие. М.: КДУ, 2005. С.262-269, 298-303.

Национализм в поздне- и посткоммунистической Европе: в 3 т. / [под общ. ред. Э.Яна]. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2010. Т.1. Неудавшийся национализм многонациональных и частично национальных государств. С.47-55, 175-193.

Политология: Энциклопедический словарь. М.: Изд-во Моск. коммерч. ун-та, 1993. С.202-203.

Тишков В.А. Этнология и политика. Научная публицистика. М.: Наука, 2001. С.49-54, 122-134.

Хейвуд Э. Политология: Учебник для студентов вузов / Пер. с англ. под ред. Г.Г.Водолазова, В.Ю.Бельского. М.: ЮНИТИ-ДАНА, 2005. С.137-152. 

 

К оглавлению курса

На первую страницу