Тема 3. Политическая мифология социальных групп

1.      Миф в массифицированном обществе

Среди исследователей социальных процессов широко распространено убеждение, что наиболее значимые исторические события отличаются главенствующей ролью больших масс людей, участвующих в них. Массами выигрываются и проигрываются войны, осуществляются революции и восстания, сметаются и ставятся правительства. Именно в связи с этим большой популярностью пользуются теории, которые видят коллективный интерес в качестве двигателя исторического процесса.

И все-таки любые катаклизмы, связанные с массами, не затрагивают существенной черты исторического процесса: как бы не велик был вклад народных движений, массы не могут образоваться и сдвинуться с места, пока не сработает внутренний механизм их консолидации, пока во главе массы не встанут лидеры, увлеченные идеей, пока не оформится сама идея, которая в духовно-нравственных требованиях отразит содержание коллективного бессознательного и с которой выступит политический лидер.

Масса как социальная общность характеризуется не единством интересов, а единством эмоционального состояния, которое может сводить вместе представителей самых разных слоев общества. И только ведущий массу лидер или группа могут сообщать ей нечто большее, чем эмоции – представление об объединяющих ценностях, идеях, интересах, об организационных началах, подкрепляющих движение к общим целям.

Миф позволяет использовать бессознательное для решения проблем, возникающих в сознании. Можно сказать, что движущаяся масса всегда находится под воздействием политического мифа, принятого ею как единственно возможная социальная реальность. Совершаемый массой политический сдвиг, который обычно расценивают как проявление интересов лиц, составивших массу людей, оказывается зашифрованным в мифе и соответствующем ему сюжете, который либо разрушается самой жизнью (если по каким-либо причинам распадается масса), либо утверждается как истина. А поскольку исходный мифологический сюжет задним числом может быть наложен практически на любой событийный ряд, политический миф становится шифром социального проекта. Жизнеспособность социального проекта, соответственно, зависит лишь от искусства мифотворца и его умения объяснить массам, что события не опровергают заявленного сюжета.

Массовые явления связаны с тем, что неявное лидерство ведущих слоев общества перестало продуцировать необходимые для общественного развития идеи, а социокультурный кризис предлагает вновь доказать свое право на управление или уступить его другим. Соответственно, на глазах у массы должно развернуться столкновение личностей-лидеров, сообщающим публике свои социальные проекты в виде политических мифов.

Зачастую в оценке роли массы, особенно “извергающейся” в кризисные периоды, причина и следствие меняется местами. При этом полагают, что человек утрачивает смысл существования там, где толпы играют ведущую роль, и именно поэтому он тянется к вождям - чтобы восстановить целостный идеал или веру. В действительности все обстоит как раз наоборот - массификация общества возникает именно в условиях, когда смысл утрачен и сбившееся в стада население ищет своих пастырей. Только таким образом и может возникнуть система новых социальных связей, новый психологический тип человека, восстановившего для себя картину мира, отличную от той, которая рухнула в результате социального катаклизма. Толпа собирается на площади именно в поисках новой идентичности и ответов на “вечные вопросы”, ставшие вновь актуальными.

Наличие толпы уже указывает на кризис - смешение разнонаправленных и плохо отрефлексированных ценностей, распад связей между интересами индивида и объективно существующими задачами, стоящими перед обществом, разрушение культурного языка и десакрализация прежних консолидирующих символов. Отсюда - внутренний конфликт, утрата смыслов, притягивающих человека к себе, непредсказуемость поведения индивида даже для него самого. Вместе с тем, масса указывает на возвращение забытых символов и страсть к их обновлению, новому толкованию ранее скрытых смыслов.

Вместе с утратой системы ценностных ориентаций исчезает способность ориентироваться в мире, согласно еще недавно надежным и проверенным представлениям о нем. Современная культура (в том числе и политическая культура) перестает служить программой поведения, начинают действовать структуры сознания и подсознания, которые связаны с архаическими моделями культуры, происходит мифологизация явлений окружающего мира, возникают предпосылки образования политического мифа.

Исследователю хотелось бы, чтобы коллективная общность повиновалась абстрактному принципу - братства, свободы слова и т.п. Но дело в том, что за пределами собственной коллективности масса не знает никакой иной коллективной сущности, а значит, не распространяет на ее принципы, согласно которым она живет в тот или иной период. Масса может требовать свободы слова для себя, но с гневом относиться к свободе слова для своих политических оппонентов.

Нелогичность, иррациональность устремлений массы поражает, заставляет обвинять ее в неведении противоречий. На деле же от исследователя просто ускользает внутренняя архетипическая связка позиций, которые внешне проявляются как противоречивые. Для массы нет четких границ, ее восприятие не аналитично, а синтетично, сочувственно; в нем возможны чудесные метаморфозы.

Тард пишет, что основные черты толпы - это “чудовищная нетерпимость, забавная гордость, болезненная восприимчивость, доводящее до безумия чувство безнаказанности, рожденное иллюзией своего могущества и совершенная утрата чувства меры, зависящая от возбуждения доведенного до крайности взаимным разжиганием. Для толпы нет середины между отвращением и обожанием, между ужасом и энтузиазмом, между криками да здравствует! или смерть! Да здравствует, это означает, да здравствует навеки. В этом крике звучит пожелание божественного бессмертия, это начало апофеоза. И достаточно мелочи, чтобы обожествление превратилось в вечное проклятие”.

Для массы важны действия и сильные эмоции. Именно поэтому так вдохновляют шествия под флагами и партийные мистерии, наполненные символами единства. Простота и преувеличенность чувств толп предохраняет их от сомнений и неуверенности. Даже весьма призрачное единство становится реальным, благодаря этому вдохновению. Бравурные марши, яркие зрелища, парад знамен, общее скандирование и т.п. — все это и создает организованную массу. Период, в течение которого эта организованность сохраняется, зависит от того, какие пласты бессознательного актуализируются. Если это самые примитивные архетипы, то мы будем иметь, например, массу болельщиков, которая мгновенно распадается после окончания зрелища или может превращаться на какое-то время в преступную толпу, крушащую все на своем пути. Если речь идет об актуализации национальных архетипов, то масса может представлять собой социальную общность, в которой даже после прекращения массового действия явным или неявным образом сохраняются группы единомышленников, впечатление закрепляется в межличностных связях и электоральном поведении.

Человек политический, имея широкий диапазон мотиваций, входя в разнообразные социальные группы, стакивается с присущими им формами и нормами морали. Именно поэтому им используются более обширные пласты архетипического сознания, которые оказываются пригодными во множестве ситуаций, но также и потенциально конфликтны с каждой из них. По сравнению с узкоспециализированным в своей группе человеком экономическим или обывателем, у человека политического чаще возникают проблемы и конфликты нравственного плана. Эти конфликты разрешаются либо в феномене двуличия, “двойной морали”, либо в повышении уровня самости, сохраняющем целостность личности. В первом случае нравственный конфликт чреват неврозом, который столь распространен на почве политики, во втором он является источником взросления личности, восхождения ее по ступеням развития.

Один из выводов Юнга касается технологии деполитизации масс, перевода невротических состояний из сферы политики в сексуальную сферу. Так в глубине бессознательного архетип теряет культурную определенность и приближается к инстинкту, чем и пользуются политики. Россия почерпнула у Запада эту технологию - не политика становится доминирующей темой средств информации, а секс – от проблем полового воспитания до тиражирования непристойностей и пропаганды извращений. Человек политический в кратчайшие сроки может быть вытеснен на обочину информационного пространства человеком попкультуры.

Человек политический – это человек своей культуры и своего времени, способный к переосмыслению образов, которые поставляет ему архетип. Он менее управляем случайными внешними и внутренними импульсами, чем обыватель, для которого нет необходимости и возможности иметь какую-то промежуточную реакцию между вызовом со стороны животного интереса и действием, отсутствует тормозящая ценностная инстанция, имеющая опору в архетипах. Обыватель все время находится в состоянии готовности принять новый самый причудливый в своей приземленности миф, которому нет дела до ценностей современного общества. “Лишь бы не было войны”, - говорит обыватель. “Хочешь мира – готовься к войне”, - говорит человек политический.

Инфантильность обывателя проявляется в том, что он лишь ситуационно впадает в какой-нибудь случайно подвернувшийся миф, а в повседневной жизни предельно рутинизирован. Его мифы – это телевизионные “мыльные оперы”, реклама и примитивная попкультура. Обыватель составляет самую непритязательную публику, его захватывают только мифы “сниженного” культурного уровня. Его не интересует содержание политических идей. Ему достаточно мнения случайно попавшегося на глаза кумира, которого он подбирает на один день. Именно обыватели, обычно тяжелые на подъем и чурающиеся всяческих общественных объединений, образуют в результате регрессивного околлективливания преступную толпу.

2.      Мифология социальных групп и корпоративных организаций

Если масса получает в религиозном ритуале удовлетворение от повторения архетипической ситуации, то сословная религиозность видит за ритуалом легенду. То есть, мифология привилегированных слоев общества серьезным образом отличается от мифологии управляемых слоев. Именно в связи с этим возникает мнимое “двукультурие”, которое исследователи пытаются увидеть, например, в истории России.

Достаточно удобным для понимания мифологии различных социальных слоев является их функциональное членение по схеме сообщества древней Индии: брахманы (духовная варна), кшатрии (варна воинов), вайшья (варна производителей и торговцев) и шудра (“единожды рожденные” – низшая варна, не приобщенная к тайнознанию). В идеальной схеме некоей социальной утопии такое членение продуктивно с точки зрения создания сословного мифа, но в реальности современного общества нельзя не видеть и более сложного членения на социально-профессиональные группы, в которых важную роль играет род занятий, возраст, место жительства (тип населенного пункта) и другие факторы. Вместе с тем, можно объединить социально-профессиональные группы в близкие по мировоззрению сословные блоки, которые как бы воссоздают сословно-корпоративную структуру в новом виде.

Таким образом, в современном обществе можно выделить четыре социально-профессиональные сословия (объединенные не только в силу условий жизни, но и в силу определенных мифологических представлений):

Ø  религиозная и интеллектуальная элита;

Ø  управленцы и военные;

Ø  предприниматели, инженерные кадры, квалифицированные служащие и рабочие;

Ø  низкоквалифицированные промышленные и сельские рабочие, обслуживающий персонал, маргиналы.

Поскольку I сословие относительно немногочисленно, оно может быть при выстраивании типа государственности лишь направляющей силой. Ее лидерство соответствует демократии в понимании древних – правлению лучших – и соответствующей мифологии, которая оформлена на самом высоком уровне индивидуации лидера, в сочетании национальной мифологии и рационализма программ разрешения текущих проблем общества.

Главная опора демократииII и III сословия. Составляющие их группы требуют разной глубины мифологизации социального опыта; в целом уровень их рационализма обусловлен в основном профессиональными задачами, вне пределов которых политические мифы достаточно эффективны. Поэтому долговременные стратегии пропаганды требуют более высокого уровня рационализации, в то время как короткий импульс пропагандистской активности может рассматривать представителей этих сословий как достаточно однородную массу.

Наконец, для IV сословия безраздельно господствуют мифологические установки самого поверхностного характера. Рационализация в этом случае бесполезна для целей политической пропаганды.

При ведущем характере мифотворчества I сословия общество добивается баланса путем возглавления военной, управленческой и бюргерской корпораций религиозными элитами и ведущими интеллектуалами. Тогда культ склоняется к мифологическому напоминанию и воспроизведению прошлых событий в сознании участников действа, где и происходит искомый “катарсис” — внутреннее переживание реального присутствия и нравственное отождествление себя с героями мифа. Народ осознает себя в качестве нации.

Усиление II сословия создает неустойчивый режим, в котором между собой в мифологическом пространстве конкурирует военная аристократия и управленцы, которым то и дело приходится апеллировать к управленческой элите и IV сословию, более всего подверженному чисто эмоциональному восприятию мифа. Национальное единство в этом случае возможно лишь под властью разветвленного и рутинизированного ритуала. Из этого состояния рано или поздно понадобится выход, и он открыт либо в сторону подчинения лидерству I сословия, либо создания тиранического режима в результате сговора IV сословия и лидера (церковного, военного или светского), либо (в наиболее мягком случае) – в сторону временного компромисса, скажем, в системе конституционной монархии.

Лидерство III сословия, вынужденного более всего опираться на поддержку IV сословия, ведет к олигархическому правлению и утрате национальной перспективы. Формируется олигархический режим, предельная рационализация ликвидирует культ как таковой, общество утрачивает контроль над иррациональными параметрами бытия, политическая мифология демонизируется, возбуждая низменные эмоции массы. Олигархия создает особую политическую мифологию, декларируемая цель которой - сделать законы коммерции универсальными и устранить все иные пути приобретения материальных благ.

В действительности социальная практика лидирующего III сословия основана на утверждении статуса сложившегося владения имуществом среди наиболее экономически мощных субъектов. Это значит, что альянс с IV сословием никогда не будет прочен, а со стороны II сословия всегда будет более или менее открытая оппозиция, выдержать которую в течение длительного времени III сословие не в состоянии.

Наконец, торжество IV сословия – это состояние бунта, гражданской войны, охлократического террора. В данном варианте культ склоняется к футуристической вере в скорую реализацию утопии, желаемое поглощает должное, ритуал предельно примитивизируется. Мифология заменяется стихийным желанием толпы, элита выпадает из политики, перестает служить посредником между толпой и лидером, перестает сообщать лидеру абсолютные смыслы. Естественная трансформация бунта – установление тиранического правления или власти скрытой олигархии, управляющей с помощью демагогов.

Конкуренция сословных мифологий ставит проблему национального единства, причастности всех сословий к общей “национальной идее” и национальной мифологии, доступной в соответствии с иерархической позицией. Следовательно, необходим носитель единства восприятия национальной мифологии, который обеспечивает необходимые формы социального действия с участием каждого сословия. Именно национальная элита становится таким носителем, имея в каждом своем представителе заметно больший объем сознания, чем в среднем. Элита должна обеспечивать единство в трактовки мифических персонажей, однозначность соответствия между зрительным образом объекта и его универсальным смыслом, живое сопереживание национальной истории. Как носитель национальной неповторимости элита должна найти политические технологии, которые обеспечивали бы взаимодополняемость простонародных и аристократических трактовок национального мифа в циклах мифологизация – рационализация - ремифологизация.

Миф создает организационные конструкции, поскольку объединяет людей в группы и массы. В них возникает чисто мифологический “интерес” – интерес удовлетворения определенного эмоционального запроса и отождествления с группой и лидером. По мысли Юнга, рационально осмысленные интересы подчиняют себе человека, превращаются для него в “богов”, создавая затем “церковь” и общину верующих.

Преодолеть поглощение организации коллективным бессознательным, избежать растворения в мифе может только корпоративная структура, поскольку лидер и партия в целом должны быть одержимы мифом и не могут устойчиво нести в себе рациональное начало.

Мифология корпоративных групп становится неотъемлемой частью современного общества. Не символы оправдывают иерархию, а сама иерархия создается символами, происходящими из тайны веры. Корпоративное сообщество порождается мифом и само порождает мифы, которые закрепляют иерархические принципы в усложняющемся мире разрастающихся сообществ. Сформированные по принципу братства или ордена группы, включенные в корпорацию, обеспечивают горизонтальные связи, придавая иерархической конструкции прочность.

Эффективное политическое лидерство связано одновременно и с законами корпорации, и с законами толпы, ибо публика – одновременно и толпа, и вместилище корпорации. Для подкрепления лидерской позиции лидеру надо “выходить в люди”, а чтобы удерживать единство функционеров, надо формировать из них корпорацию, скрепленную идеей.

Тард говорит о том, что лидерство в корпорации связано с традицией наследования подкрепляемой им идеи и включением образа лидера в традицию даже после его смерти. Таким образом, в корпоративной организации лидерство отличается от политического, в ней не может быть “выборов по харизме”.

Таким образом, в корпоративной организации, основанной на мифе или мифологизированном интересе, сочетается “лаборатория” мифотворчества по отношению к массе или сословной группе, штаб политического лидера и братство единомышленников, для которого существует своя внутренняя традиция и свой собственный миф.

3.      Национальная мифология

Восстановление субъектности в историческом процессе неразрывно связано с восстановлением роли национальной мифологии, играющей роль одного из основных государствообразующих факторов (наряду с источниками жизнеобеспечения нации, народонаселением и технологическими укладами).

“Мифология нации, - пишет В.С.Полосин, – это иносказательный образ ее нравственного идеала, ее “крови” и “почвы”, это аллегорическая автобиография нации”. В этом образе отражается и иерархия структур общественного сознания, и исторический пантеон национальных героев, и идеал организации жизненного пространства нации, и органичная национальной истории социальная иерархия.

Структура национальной мифологии выглядит следующим образом:

1) архетип великой Родины-Матери, символизирующий происхождение и предназначение народа как макро-семьи;

2) история, абсолютизированная как стержневой сюжет мироздания, и пространство, абсолютизированное как географический центр Вселенной;

3) система символов, которые с помощью архетипического ключа-эталона (образ Родины-Матери) раскодируют мифологизированный коллективный опыт (“должное”) и соотносят с ним “желаемое”;

4) архетип родоначальника национальной элиты, воплощаемый в образе Героя-сверхчеловека, опирающегося на национальную элиту и народные архетипы.

Важно отметить роль элиты в процессе формирования национальной мифологии. Если народ является “почвой” нации и преимущественно пассивен, то элита является порождением Родины-Матери, концентрирующим в себе “кровь” нации – ее живую энергетику. По сути дела, нация складывается в иерархии “крови” и “почвы”: почвенность ведет к концепции народа-богоносца и отрыву от земной стратегии Победы, “кровность” (элитарность) – к концепции борьбы за реальный успех нации в земном существовании. В первом случае идет накопление энергии, во втором – ее расходование. Соотношение интенсивности обоих процессов, происходящих одновременно, определяет текущее состояние нации.

Народ вкладывает в мифотворчество нации содержание своего бессознательного – запечатленный в символах опыт предков, элитаконцептуальное видение всей мифологической конструкции и игру образов - политическую рекламу и национальный ритуал. Устойчиво воспроизводимая мифология становится основой национальной идентичности.

Поскольку развитыми символическими и мировоззренческими системами обладают только мировые религии, они играют огромную роль в национальной мифологии. Вместе с тем, мировая религия может оставаться частью “почвы” и быть лишь мифическим иносказанием, не играющим серьезной роли в текущих событиях и не принятой элитой в качестве влиятельного политического фактора. Укорененность религии в нации означает ее соответствие тому нравственному идеалу, который на сегодняшний день выражен в конкретных мифологических формах, используемых элитой в национальном ритуале. В этом случае даже вселенское религиозное учение становится национальным, становится основой национальной идентификации.

Разрушение национальной мифологии может происходить при противопоставлении “крови” и “почвы”. Зачастую этому способствует народный характер восприятия мировой религии, в которой акцентируются лишь те нравственные наставления, которые направлены на всех и каждого. Исчезает значимость кровного родства нации, земное Отечество противопоставляется небесному, отрицается необходимость национального государства (а то и государства вообще).

Защитным механизмом для национального мифа служит ритуал, посредством которого миф актуализируется, подчеркивая единство принявшей его общности, участники ритуала отождествляют себя с архетипическими героями, воспроизводя их ролевые функции.

“Устойчивость ритуала связана с потребностью в утешении и психоаналитическом очищении, с потребностью в ощущении непрерывности времени (прошлое-настоящее-будущее), потребностью в отождествлении с прототипами прошлого, потребностью в публичном закреплении общественного статуса индивидов, потребности в символическом преодолении смертности через пополнение коллективного опыта своим индивидуальным опытом, потребностью общества в осознании своего единства”, – пишет В.С.Полосин.

Государственный ритуал в символических действиях воспроизводит национальную мифологию, олицетворяя национальный идеал в публичном статусе и полномочиях его хранителей, наделяя их харизмой героев прошлого, а также воодушевляя народ священными образами, героическим духом предков.

Выстраивание национальной мифологии требует примирения народной традиции (которая для обыденного сознания не может быть сложной) и религиозной догматики (которая должна быть сложной). Только в этом случае может возникнуть органическое единство между элитой и массой, могут быть обеспечены условия для становления иерархии гражданского общества, условия национального единства.

Как справедливо указывает В.С.Полосин, “для того, чтобы быть сыном своей нации, совсем не обязательно верить не только в буквальность потусторонних персонажей, в реальную силу Перуна или Велеса, но и вообще в реальность иного, параллельного мира, стоящего за условной внешностью этих художественных образов. Сын любит свою мать от природы, а не от того, что об этом в каком-то веке кто-то написал в религиозной книжке, и любит независимо от того, сколько имен и лиц сверхъестественных персонажей ей известно. Национальная мифология — это подсознание народа, “колодец времени” большой Семьи, художественное, мифопоэтическое иносказание о ее реальном опыте, архетипы которого выражены в символических образах. Основа национальной идентификации — воспитание природного национализма — чувства большой семьи, единой Родины-Матери. Члены семьи — “свои”, остальные — “чужие”, “дальние”. Чтобы “дальние” могли стать “друзьями семьи”, сначала должна быть в наличии сама семья”.

4.      Национально-политические мифы в коллективном воображении сегодняшней России

Базовый отечественный миф сложился в определённых группах образованного слоя России как ответ на до сих пор не завершённую модернизацию „закрытого“ общества, как „ответ“ на модернизационный „вызов“. Это миф об исключительности России, об уникальности её исторического предназначения и культуры, о превосходстве российского („русского“, „советского“) человека.

По форме и по функции этот миф обозначает границы национально-государственного сообщества и содержит эмоциональные символы его целостности. Все смысловые части мифа — представления об „органическом“ характере общества и его культуры, о духовном богатстве и особой нравственности национального типа человека (его простоте и искренности, нерасчётливости и непредсказуемости, душевности и верности) — определяются при этом ключевой мифологемой особого пути. Однако они ничего не говорят о направлении и механизмах движения. Поэтому они не могут быть программой развития и не помогают её выработать.

Характерно, что любые попытки придать „русской идее“ какое-нибудь определённое содержание раз за разом терпели полный крах. Дело, видимо, в том, что интересующее нас „понятие“ не содержит идеи развития, не включает идеальных представлений о будущем состоянии страны, а потому его в принципе невозможно рационализировать, сделать инструментально достижимым. Соответственно, на его основе нельзя выработать какие-либо политические цели тех или иных групп или государственных институтов. Собственно эта неоформленность, непроявленность — будь то русского пути, будь то русской правды, русского духа, русского человека — как раз и отмечаются в характерном для русского мифа образе непостижимости России для каких бы то ни было усилий „разума“. Опять-таки показательно, что сам этот разум понимается приверженцами русской идеи как принадлежность „Запада“, а потому трактуется исключительно как позитивистский, „плоский“, „холодный“, „формальный“. В любом случае, он — „не наш“.

Каждый раз „русская идея“ соблазняет умы ожиданием готовой последовать за нею программы развития, политической стратегии действия, тем самым возбуждая иллюзии возможного взаимопонимания и согласия разных общественных сил и групп. Тем не менее, появление этого слова или лозунга в лексиконе той или иной политической группировки всякий раз означает лишь новое усиление тяги к консервации существующего порядка (в том числе в форме „реставрации прошлого“). В этом смысле всякий выход данного мифологического комплекса на поверхность общественной жизни есть симптом разложения патерналистского режима, очередного этапа этого разложения, указание на попытки связанных с властью групп задержать распад системы. В конечном счёте, роль этого фундаментального мифологического комплекса — служить механизмом психологической защиты и компенсации. Реальным мобилизационным и интегративным значением в политической жизни он, видимо, никогда не обладал, как не обладает и сейчас.

Зато идея особого пути входит в базовый сюжет национальной словесности и всего русского искусства последних полутора веков. Она предопределяет характеры основных героев и героинь, расстановку фигур спасителей и искусителей, врагов и помощников, развитие и оценку узловых ситуаций, сюжетные ходы и тупики. На отработке этого сюжета формируется отечественная литературная классика, представления о полумифологической истории русской культуры её „золотом“ и „серебряном“ веке, основных вехах, иерархии первых и вторых рядов и т. п. А дальше, ретроспективно, уже сама классика и представляющие её избранники от Карамзина и Пушкина до Пастернака и Солженицына включаются в мифологизированный пантеон. В рамках описываемого мифологического комплекса символическое значение Пушкина — сверхавторитетной фигуры родоначальника — совершенно исключительно.

Отсюда — три основных компонента российской национально-политической мифологии:

Ø  миф о Западе,

Ø  миф об угрозе,

Ø  миф об особом человеке.

Пусковой механизм всей этой связки идей и символов — представление о Западе (наш, собственный образ западного мира). Структура основного мифа двоична: внутри него задана особая смысловая граница, отделяющая „нас“ от „них“. Миф содержит значения зависимости и превосходства, ориентирован на догоняние и противостояние. Это даёт возможности двойного прочтения (двойного кода оценки и истолкования тех или иных действующих лиц, событий и т. д.), так что активизироваться может то одна, то другая позиция и соответствующая ей перспектива.

Двойственность в понимании „Запада“ крайне важна, поскольку „русский путь“ в любом случае отсчитывается от этого мифологического начала координат. Воображаемый Запад придаёт смысл заложенному в миф „псевдоразвитию“, как будто указывая направление движения („технологический прогресс“, „цивилизованный быт“, „потребительское благополучие“). Вместе с тем он парализует возможность собственно политического достижения подобных целей. Ведь все перечисленные преимущества европейских обществ воспринимаются как нечто „готовое“. Характерна ходовая в России конца 1980-начала 1990-х годов утопическая формула „нормального общества“, „нормальной экономики“. Определяющие результативность этой экономики базовые системы и институты - демократия, рынок и социально-символический смысл денег, право и суд, культурные и религиозные ценности в их трудной истории - не берутся в расчёт.

Для русского мифа путь, вообще способность меняться, открытое будущее — это „судьба России“ (в мифологическом комплексе она — как бы сфера чистых потенций), отсюда — вся символика её вечной молодости, нескончаемой дороги, неисчерпаемых ресурсов, будь то природных, будь то людских.

Запад же воспринимается как уже реализовавшийся, статичный и в этом смысле относящийся едва ли не к прошлому (он в описываемой мифологии — что-то вроде начала координат). Но поскольку заимствовать западную технологию и благополучие само по себе никак не получается и попросту невозможно, то их, в свою очередь, наделяют негативными значениями соблазна, антинациональных начал, гибельных для „русского духа“, чуждых России. Соответственно, образ Запада приобретает черты демонического соблазнителя, а его представители выступают „агентами“ мирового заговора против России, геноцида русских и т. п.

В более мягком варианте достижения Запада переоцениваются как несущественные, ненужные и мелкие в сравнении с тем главным и заветным, чем, как подчёркивается, всегда владела Россия („духовность“, „соборность“, „русский характер“). Далее следует очередное „разочарование в Западе“, подростковая обида на него, на его недостаточное внимание, уважение, помощь и т. п. — вся классическая симптоматика эмоциональной зависимости, безуспешного стремления от неё освободиться. И вот уже три четверти наших опрошенных, по их заявлениям, не доверяют западным предпринимателям, 60 процентов (среди людей с высшим образованием — 65 процентов) уверены, что Запад, его экономические и финансовые организации хотят не помочь России, а её поработить.

Наконец, именно действия Запада в их мифологическом преломлении оправдывают существование всех политических, военных, идеологических институтов по поддержанию „границ“ российской державы, обеспечению её безопасности. Так, в частности, возникает характерная апелляция к промежуточному положению страны между Западом и Востоком.

С одной стороны, Россия — не Запад (поскольку несёт в себе значения Востока), с другой — именно она защитила Европу от татаро-монгольского нашествия. Надо сказать, образ Востока в подобной геополитической мифологии — точно такая же двойственная структура, как Запад: Восток, Азия (прежде всего Китай, в какой-то мере Япония) предстают то враждебными России, поскольку она — часть Европы, „великая страна“, входит в „большую восьмёрку“; то, напротив, выступают воображаемым союзником России в её экономическом, политическом, цивилизационном противостоянии Западу — прежде всего, США. В любом случае, отмеченной позицией остаётся именно Запад. Образ Востока вторичен: он — производное от сегодняшних российских оценок Запада.

В этой своей двойственности современный миф (и русский миф, в частности) выступает механизмом консервации культуры и общества. Парные образы себя и „другого“ моделируют простые, замкнуто-иерархические и неравноправные взаимоотношения, характерные для традиционного, статусно-сословного или „закрытого“ общества. А ценностный барьер, делящий мир на „наш“ и „их“, позволяет переключать оценки и смысл действий участников мифологического сюжета по собственному усмотрению, при всех смысловых перипетиях сохраняя доминирующую позицию за собой. „Другой“ здесь — не более чем превращённая фигура собственной несамостоятельности и несостоятельности. Мифологический образ врага, угрозы и т. п. вытесняет, замещает задачи рационального взаимодействия с другими в общем, реальном, немифологизированном времени нынешнего дня, практического действия.

Такая замкнутая парная конструкция — а по подобной модели конструируются взаимоотношения в парах „народ“ и „власть“, „интеллигенция“ и „народ“, „подлинные интеллигенты“ и „образованщина“ — как бы обосновывает сама себя. А потому несёт в себе характеристики предопределённости, неотвратимой собственной „логики“. Она недоступна рационализации, в принципе непроверяема и в этом смысле герметична. В неё можно быть только включённым (и тогда ты будешь причислен, признан, почувствуешь себя „своим“) или не допущеннымтогда ты — „чужак“). Постоянная проверка на „своих/чужих“ — одна из прагматических функций мифа. Так же как „закрытость“ — характерная черта любых мифологических построений. Миф по самой своей функции — отделять чужих и сплачивать своих — как бы обращает и замыкает „внутрь“. Он в принципе не содержит высоко обобщённых, предельно идеализированных символов и значений, ориентирующих на универсальные ценности.

Вся подобная конструкция непроницаемого и самодостаточного целого — это особый механизм организации отечественной культуры, её, так сказать, „понижающий трансформатор“, задача которого — сводить многообразие и выбор к минимуму, устранять даже призрак сложности из любых социальных (экономических, политических) взаимоотношений. Борьба за подобное упрощение — устойчивая традиция образованного сословия в старой и новой России, говорящая о его глубокой фрустрации (подавленности, тревоги), неуверенности в своих силах и своём времени, застарелом комплексе собственной неуместности и неполноценности. Не случайно наиболее популярные характеристики, заложенные в позитивный автостереотип русского (советского) человека, — это, по данным ВЦИОМ, именно „простота“ и „открытость“. В таком виде и сочетании они заданы, конечно, структурой и содержанием базового мифа.

Разумеется, в сколько-нибудь систематическом виде весь этот мифологический комплекс встречается лишь у русских националистических идеологов конца XIX века — той эпохи, когда в России собственно и завершается оформление национальной идеологии. Мы теперь обнаруживаем в наших опросах лишь те или иные следы, осколки этой мифологии в массовом сознании, в риторике каких-то политических группировок (а они в наших условиях лишь заимствуют и выносят наверх массовые настроения, стереотипы реакций). Она воспроизводится в практике школьного преподавания, прежде всего русской истории и литературы, а также в деятельности средств массовой информации (особенно — наиболее массового канала, телевидения), в идеологических выступлениях ведущих политиков и фигур бюрократии среднего звена (многих губернаторов, например).

Впрочем, в последние годы она всё чаще проникает уже и в труды по этнографии, этнопсихологии, в монографии историков, книги по идеологии русской словесности, по культурологии. Характерно, что те или иные компоненты этого мифологического комплекса использует сегодня как официальная власть, так и её оппоненты. При дефиците национальных и других интегративных символов в современном российском обществе данный мифологический набор остаётся доминантным. К его ресурсам обращаются как люди старшего поколения (поскольку они по большей части не знают ничего другого), так и те социальные слои и структуры, которые десятилетиями связывали и сейчас связывают своё существование с сохранением централизованного государства советского типа, кто заинтересован в прежних возможностях влиять на власть.

Вместе с тем, этот комплекс в 1990-е годы распадается, теряет свою обязательность и нормативную силу. И прежде всего, его действие ослабевает среди более молодых и образованных россиян в крупных городах, в более активных группах, добившихся жизненного успеха, в целом позитивно воспринимающих настоящее и будущее, более позитивно оценивающих и самих себя. Одновременно в этих группах более критично воспринимается стремление России в прошлом силой навязывать другим народам своё представление об истине, со стыдом вспоминается опыт государственного террора и ГУЛАГа. Эта критичность распространяется и на многие черты русского „национального характера“ — привычку к зависимости и работе из-под палки, лень и лукавство, прожектёрство и склонность к пьянству.

При этом в обществе, в различных его группах меняется характер проявлений исходного комплекса: из активной и даже агрессивной формы он переходит в более пассивную. Для большинства речь идёт уже не об экспансии национального целого или единственно верного учения, а лишь о сохранении этого целого, об идеологической самозащите. В конструкции мифа — у разных групп в разной мере — повышается удельный вес именно тех смысловых частей, которые несут значение самоизоляции, молчаливого претерпевания своей судьбы, выживания в экстремальных условиях принудительного существования, страдательной жертвенности.

Однако процесс этой эрозии — не линейный. Номинально-советские, миссионерски-завоевательные, воинственно-идеологические составляющие мифа отчасти теряют силу. В целом в российском обществе слабеет „сознание подопечных“, заставляющее отождествляться с государством и рассчитывать на помощь властей. Напротив, на первый план теперь выдвигаются производные от социалистической идеологии ожидания социальной справедливости и имущественного равенства, начала традиционной коллективной солидарности, общинной нравственности (нерациональность, осуждение стяжательства, соборность, неформальность отношений и оценок). Растёт ностальгия по былому величию Державы, её воинским победам и полувоенному укладу, по сталинской, но особенно — брежневской эпохе, вообще отождествление с прошлым и его символами (великие люди, особенно вожди и полководцы, прежние праздники и обычаи).

Главное, что связывается теперь россиянами с мыслью о русском народе, это именно „наше прошлое, наша история“. Соответственно усиливаются и антизападнические (в частности, антиамериканские) составляющие.

Неготовность и нежелание абсолютного большинства российского общества вместе со средствами массовой информации разбираться в случившемся (в том числе в исторической ответственности за него СССР и Сталина, всей национальной политики коммунистической власти в послевоенной Югославии и на Балканах), подхлёстнутые глубоким политико-экономическим кризисом в самой России, вылились в несравненно более простую, привычную форму неприязни к тому же „Западу“, узаконили её открытое выражение, особенно к США.

При этом прежние составные части, например элементы социалистической риторики, соединяются с неотрадиционными символами и идеями. Они в советское время были запрещены, вытеснены из сознания, полускрыты и в этом смысле составляют компонент сравнительно новый. Речь, например, о религиозных стереотипах, обрядовом православии, более того — о начатках оккультных и магических практик, которые соединяются во фрустрированном массовом сознании с надёрганными из случайных источников сведениями о новейших техниках самолечения, социальной терапии и т. п. Понятно, что все компоненты претерпевают в этом симбиозе самые неожиданные смысловые трансформации.

Однако совершенно уникальное значение в контексте всех последних лет в рамках русского мифа в целом приобретает Великая Отечественная война. Символический смысл перенесённых испытаний, цена завоёванной героизмом и терпением победы — а фактически это единственное позитивное событие всей советской истории — подкрепляют весь распадающийся сегодня базовый мифологический комплекс, соединяют его отдельные, разрозненные элементы — мотивы, героев, связанные с ними чувства, реальные воспоминания, ностальгические „фантомные боли“. На нынешний день символы той войны и победы остаются, видимо, самым весомым, если вообще не последним позитивным доводом в пользу особого русского пути и особых качеств русского человека.

Самым политически влиятельным архетипом является Герой, который становится формой для репрезентации политического лидерства и власти в любой культуре и во все времена. Но особое значение героический миф имеет для России в ее переломные эпохи. В каждый момент символического разрыва именно героический политический миф семиотически моделирует новую Россию, т.е. означивает ее как нацию-конструкт и оформляет российскую идентичность. Потому ментальный феномен героизма в российской политической культуре превалирует в виде особого когнитивного стиля, конституирующего фантастический мир «настоящей» власти, и сама схема героического мифа  выступает матрицей политического дискурса этого лучшего порядка. Поэтому выделяются мифы о сильной власти, стоящей на страже Правды, о добром царе-герое или царе-мученике, которые до сих пор предопределяют течение политических событий.

В мифологическом сознании всегда присутствует народный царь - герой, спаситель и пророк. Народная молва возлагала на царей миссию выразителей и защитников народной Справедливости. Между царем и народом мифологическое сознание обычно располагает носителей беспорядка, нарушающих гармонию: обманывающих царя, искажающих его волю, мешающих народу донести до своего защитника правду. Отсюда и недоверие ко всем государственным формам, в которых управленческая оргструктура превращается в бесчувственный и безличный механизм.

Миф, популярный во время государственной смуты или политического кризиса, и имеющий отчетливый политический оттенок - это миф о герое-избавителе (миф о сильной руке), о том, что очень скоро придет, объявится неизвестно откуда диктатор (царь, монарх, хозяин), и он-то нас спасет и накажет всех, кто нас преследует и угнетает.

С незапамятных времен реализуется один и тот же мифологический сюжет о подмене царя. Известны мифы об Александре I, который не умер, а ушел в странствие; о Петре III, который вдруг объявлялся в образе бунтовщика Пугачева и шел освобождать народ; о чудесном спасении от большевистского расстрела царевича Алексея.

От народного царя всегда ждут чуда, чудесного избавления народа от напастей. Царь-странник должен внезапно объявиться, быть узнанным по каким-то важным признакам и совершить чудо. В реальной жизни чудо может не состояться, и бывший царь-избавитель быстро или постепенно превращается в фальшивого (подмененного или “слабого”) царя. Вместе с тем, именно первоначальное ожидание чуда становится инструментом в руках политика, который с вполне прагматическими целями переселяется в мифологическое пространство. Сам архетипический миф чудесного спасения в царе или политическом вожде олицетворяется и приобретает “фигурность”.

Миф народной воли - наверное, самый старый в России политический миф. С одной стороны, он говорит о том, что народ знает, что хочет, что надо “сходить в народ” и узнать, что же он хочет на самом деле, а потом бороться за то самое, что будет сообщено. Миф о народной воле заключает в себе тайну Правды, которую надо отыскать, идентифицируя себя в качестве части народа, и одновременно – в качестве странника, ищущего Правды. С другой стороны, воля, понимаемая как свобода и простор, связывает этот миф и с мифами пространства, а значит – с архетипом народного порядка, гармонии.

Зеркальным отражением этого мифа является современный политический контр-миф о деградации народа. Некоторые исследователи пытаются увидеть в современном плачевном положении России проявление дурного русского характера. Возникает контр-мифология о народе, который является источником собственных бед. Народ объявляется беспробудным пьяницей, варваром, которому недоступны ценности цивилизации, дух предпринимательства, трудолюбие.

Литература

Дубин Б. Зеркало и рамка: национально-политические мифы в коллективном воображении сегодняшней России. URL: http://wsyachina.narod.ru/social_sciences/myth_7.html

Кольев А.Н. Политическая мифология. М.: Логос, 2003. Разделы 2.1, 2.4, 3.2.

Полосин В.С. Миф, религия, государство. М.: Ладомир, 1999. С.367-380.

Штомпка П. Социология. Анализ современного общества / Пер. с пол. С.М.Червонной. - 2-е изд. - М.: Логос, 2010. С.347-372. 

 

К оглавлению курса

На первую страницу