Лекция 6. Механизмы разрушения политического мифа

1. Контр-миф и политические технологии

Политические мифы, преследующие специфические цели тех или иных политических сил, могут быть разрушены с помощью различных технологий. Казалось бы, что наиболее эффективной технологией разрушения мифа является рациональное объяснение мифологических явлений. Однако, как показывает практика, далеко не всегда рациональные доводы являются действенным механизмом борьбы с мифом, так как миф может стать непререкаемой истиной, не нуждающейся в логическом объяснении и научных доказательствах. Бесспорно, периоды нарастания рационализации в обществе могут наступать, и в этом случае любой политический миф ослабляется. Но в связи с тем, что мифы не могут исчезнуть до конца, основным методом их разрушения все-таки следует признать их вытеснение другими мифами - контр-мифами.

Процесс демифологизации общества, следует связать с целенаправленной деятельностью, обусловленной рационально поставленной задачей ограждения от бессознательного или же с попыткой развенчать все мифы, кроме какого-то одного.

В качестве основной задачи объявляется борьба,

во-первых, против символов мифа,

во-вторых, против лежащих в его основе концепций.

Если концепция или символ объявляются исторически преходящими, то из этого следует, что они не отражают извечные проблемы человеческой души, а всего лишь заблуждения или эгоистические интересы индивида или группы индивидов. Соответственно, данное разоблачение должно превратить уничтожаемый миф в порождение сил, враждебных человечеству (или “прогрессивному человечеству”).

Например, Э.Кассирер определяет мистицизм, политические мифы вообще не в качестве ложного знания, а именно в качестве врага. Кассирер объявляет этому врагу войну и ставит задачу “понять не только его дефекты и слабые места, но и в чем сила, которую все мы склонны преуменьшать”.

В противовес позиции Кассирера можно привести слова А.Ф.Лосева, который не доверяет науке в борьбе с мифами: “Абсолютно свободная наука в социальном смысле положительно вредна всякому устоявшемуся или рассчитывающему на устойчивость режиму. Свободная наука хочет опять-таки встать на место всего. А тем не менее по самому существу своему она вовсе на это неспособна. Всякая наука, прежде всего, абстрактна; она идет от рассудка и говорит только рассудку; действительность захватывает она не целиком, а лишь отвлеченно, в формулах, числах и понятиях. Человеку же хочется и верить, и любить, и ненавидеть. Он верит в тот или иной миф или божество, любит их или ненавидит, проклинает. Иной любит Бога, а иной от Него корчится. Наука же холодна, абстрактна, рассудочна. Она не должна и не может быть полной и абсолютной истиной. Значит, если она получает полную и абсолютную свободу, т.е. получает право заменять все и становиться на место всего, на место всей истины, то это возможно только тогда, когда что-то другое является источником полной и цельной жизни, на средства чего живет наука”.

Близкую позицию занимает и К.Хюбнер, который пишет: “…неверно утверждать, что только всеохватывающая демифологизация политической жизни указывает путь к истине, свободе и миру. Чем сильнее блекнет ошибочная вера в то, что всякий миф является простой видимостью и ведет к политической катастрофе, тем вернее будут продолжать действовать и в будущем те мифы, политическое значение которых несокрушимо и в созданных по демократическому образцу странах”.

Мы видим оппозицию либерального политического мифа (мифа о возможности и этической обоснованности полной и последовательной рационализации) любым проявлениям консервативного мышления (убежденного в необходимости, по меньшей мере, национальной традиции). Этот конфликт разворачивается вокруг понимания мифологии и рассматривает позицию оппонента именно с точки зрения собственной политической мифологии.

Либерализм представляет миф и социальную магию в качестве вредного, хотя и трудно преодолимого, явления, а свободомыслие – как желаемый идеал. Консервативное мышление, наоборот, рассматривает миф и магию в качестве неотъемлемого признака бытия и всякой социальности , а “свободную” науку и “свободное” искусство – в качестве вируса разложения общества и извращения представлений о природе и человеке (иначе говоря, в качестве контр-мифа).

В столкновении концепций Лосева и Кассирера - противостояние между разными социальными мифами, которое особенно остро проявляется, впрочем, не в философии, а в политике. При этом оппоненты могут не понимать, что конкурируют в борьбе за обладание мифологическим сознанием масс.

Всеобщая демифологизация проявляется как “жертвенный кризис”, когда культурным различиям предписано исчезнуть. Как пишет Рене Жирар, “...всеобщая деградация мифического протекает в виде размножения соперничающих форм, которые непрерывно друг друга истребляют и находятся в двусмысленных отношениях с мифом, поскольку всякий раз являются настолько же демистифицирующими, насколько и мифическими — мифическими даже в самом процессе демистификации, не иллюзорной, конечно же, но всегда направленной только на чужой миф. Мифы демистификации плодятся словно черви на трупе великого коллективного мифа, которым они питаются”. “Все культурное наследие человечества ставится под подозрение. Этим наследием занимаются лишь для того, чтобы его “демистифицировать”, то есть показать, что оно сводится к какой-то комбинаторике, практически единственный интерес которой — в том, чтобы дать демистификатору повод проявить свою виртуозность”.

По всей видимости, в политике можно считать правилом такое положение, при котором, как только миф обозначает себя в обществе, он тут же консолидирует противоположный лагерь. В последнем быстро оформляется стремление не только бороться с ненавистным мифом оппонента, но и желание достроить его так, чтобы лишить каких-либо надежд на закрепление в более или менее многочисленной социальной группе, а также сделать чужой миф продолжением своего собственного.

Политика связана с участием в мифологических схватках, которые организуют погруженные в мифологические пространства люди. Их суть - в борьбе за сохранение своего мифа и разрушение мифа конкурирующего. “Свой” миф должен превратиться в доминирующий, “чужой” - разоблачен как лживый и вредный или обусловленный существующими социальными язвами. Следовательно, наиболее эффективная стратегия против “чужого” мифа - его десакрализация, обнаружение эгоистических интересов, скрываемых под мишурой фальшивых идеалов. За оппонентом не должно стоять ничего святого (мистического, таинственного), поскольку его миф – либо злостная выдумка, либо заблуждение, козни лукавого.

К контр-мифам, оппонирующим практически любому политическому мифу, можно отнести мифы, порожденные искусственной идентичностью, выступающей в качестве временной компенсации потерянной идентичности. Враждебность любой другой мифологии связана с мнимой завершенностью и косностью такого рода контр-мифа, которая в свою очередь обусловлена его предсмертными конвульсиями.

Ложная идентичность порождает короткоживущий, но весьма агрессивный лже-миф (миф, который не переживается, а навязывается, псевдо-миф, за которым не стоит глубинных духовных переживаний). Обычно она опирается на старые, угасшие идентичности - в основном этнические и субкультурные. Действительно, как писал Н.А.Бердяев, “творческое воображение может создавать истинную и ложную идеализацию, оно может быть актом реальной любви и актом иллюзорным, несущим с собой страшные разочарования. В этом источник глубокого трагизма в человеческом существовании. Человек может быть жертвой своего воображения, хотя воображение может быть выходом к высшему миру”. Ложные идентичности заводят нас в гибельную ловушку, хотя мы ожидаем прозрения, подобного тому, что испытывали от прежних, наскучивших идентичностей.

В современной России этническая идентичность характерна для национальных меньшинств, до сих пор ограничивавшихся советской идентификацией и достаточно поверхностными ощущениями своей этнической принадлежности. Хотя меньшинства готовы были быть русскими по менталитету, русские запоздали со своей собственной идентификацией, дав, таким образом, представителям фактически исчезнувших народов сформировать искусственную идентичность.

Такого же рода идентичность можно видеть на уровне субкультурных групп - казачество, потомки дворян, молодежные группы, сложившиеся в память о погибших кумирах, сообщества любителей виртуальных миров “мыльных опер” и т.п.

Но, вероятно, самым мощным контр-мифом является современная политическая публицистика, сформировавшая свою особую реальность и свои “законы жанра”. Злобность и непристойности в этом “жанре” нацелены на осмеяние, опошление любой социальной концепции, любого политического деятеля. Политическая реальность в современной российской публицистике низведена до того уровня, на котором она (реальность) становится для журналистов постигаемой, а значит – включенной в собственный мифический порядок вещей.

Российская демократия выпустила на волю джинна – субкультурную идентичность, совместившую в себе тотальность советской пропаганды и беспринципность “желтой” западной журналистики. Результатом стало доминирование двух взаимопроникающих форм субкультурной оппозиции к собственной стране, ее истории и традициям – уголовной и западнической. Они поделили между собой информационное пространство, кинематограф, эстраду и наиболее тиражные издания. Публика, потребляющая соответствующую продукцию и еще недавно находившаяся под тяжелым прессом советской пропаганды, с радостью взирала на то, как журналистика крушит авторитеты, выдумывая самые отвратительные истории о еще недавно великих или просто уважаемых персонажах истории или о мало-мальски известных политиках, предпринимателях, военных.

Наблюдая сходные процессы еще в начале века, Г.Тард отмечал: “…лишь после того как мы долгое время испытывали на себе и практиковали сами могущественное влияние догматического и авторитетного голоса, слышанного вблизи, нам достаточно прочесть какое-нибудь энергичное утверждение для того, чтобы подчиниться ему, и просто самое сознание солидарности большого числа подобных нам с этим суждением располагает нас судить в одинаковом с ним смысле”. Именно таким образом привыкшая к авторитету государственной воли масса оказалась под властью публицистики в тот момент.

Контр-миф может строиться по тем же канонам, что и обычный политический миф. К нему применимы представления о “мифологическом крючке”, с помощью которого в тот или иной проект втягивается целый пласт символов, сюжетов, воззрений и т.п. Наиболее впечатляющие результаты дает такой контр-миф, который создается на основе трансформированного дубликата уже известного религиозного мифа. Тем самым за известным мифом как бы обнаруживается истинное содержание и имитируется прозрение, открытие, причастность к доселе неведомому.

Современный контр-миф – всегда упрощенная и искаженная копия какого-то другого мифа, против которого, зачастую, контр-миф и направлен. Например, мода на те или иные научные теории подменяет их сниженными почти до бытовых банальностей формами мифологии. Такого рода мифы соответствуют и дарвиновскому учению, и гипотезе о внеземных цивилизациях, и теории относительности. Но наиболее разрушительные для человеческой цивилизации контр-мифы возникают в виде квазирелигиозных учений, к которым часто относят, например, примитивизированный до пропагандистских клише марксизм, а также фрейдизм.

З.Фрейд писал: “По сути дела каждая религия - это религия любви лишь для тех, кого она объединяет, и каждая религия готова обернуться жестокой и нетерпимой к тем, кто ее не признает”. Московичи вслед за Фрейдом считает, что религия всегда чревата разгулом нетерпимости и насилия и лишь ослабление верований создает иллюзию смягчения нравов в церкви.

Зная, что христианство требует не только любви к другим и единства во Христе, но и любви, подобной той, которой Христос любит христиан, Фрейд (а за ним и Московичи) отмечает, что это требование выходит за рамки “конституции толпы”.

Мы видим здесь особый подход, который объявляет о противоречии между психологией толпы и религиозными установлениями вообще, установлениями любой религии. То есть, по убеждению фрейдистов, наступление “века толп” означает разрушение религии как таковой или превращении ее в форму ксенофобии. Соответственно, в рамках учения Фрейда создается квази-религия, основные догматы которой до сих пор пользуются большой популярностью у интеллектуальной элиты (включая политических технологов). Иллюстрацией “религиозной войны” служат взаимоотношения Фрейда и Юнга. Последний не только выступил со своей интеллектуальной концепцией, конкурирующей с фрейдистской, но создал также и альтернативную “религию” и секту последователей.

Фрейд пишет в письме Эйнштейну: “Может быть, вам покажется, что наши теории - это род мифологии и что наше дело не заслуживает одобрения. Но разве любая наука, как и эта, в конце концов, не приходит к мифологии?”.

Мифотворчество Фрейда, внезапно пленившего миллионы людей, увлекло современный Запад и подтачивает традиционные общества Востока. Во фрейдизме угадывается скрытое мифологическое ядро, обозначенное стремлением самого Фрейда заменять архетипы геометрических форм (отрезка, точки, круга) сексуальными символами, доводя тем самым мироощущение до полного погружения в пространство контр-мифа, где любой миф и любая мифологема упрощен примитивным физиологизмом. Таким образом, мифологические мотивы заменяются изощренной сексуальностью, космические сюжеты низводятся до альковных сцен.

Строится контр-миф, превращающий естественное свойство любого мировоззрения в разрушительную для него систему ниспровержения эстетических форм и развенчания эстетических переживаний путем переворачивания ценностной пирамиды. Мы видим, что фрейдистский контр-миф направлен против мифологии вообще (точнее – против архаических мифов, переживаемых как реальность или как многозначительная аллегория).

Как отмечает А.С.Панарин, технология фрейдизма отвечала запросам управляющего слоя массового общества на “производство сознания” с заданными свойствами и основана на “подозрении сознания в неподлинности” - выражении вовсе не того, что стремится выразить.

Данный контр-миф эффективен своей ориентацией на инфантильный интерес к извращениям, который присутствует у любой публики. В этом плане фрейдизм является теоретической основой для той волны порнографии, сцен садизма, непристойностей, которая заполнила российские массовые издания на рубеже XX-XXI веков.

Теории Фрейда оборачиваются мощной политической технологией, которая доступна, как это ни парадоксально, как самим фрейдистам, так и всем, кто выстраивает альтернативу – иной социальный миф, отличный от мифа охлократической государственности с тайными олигархами во главе. Сексуально-мифологическая интерпретация политического соперника и его действий предельно упрощает формирование контр-мифа. Камуфлирование сексуальных мотивов в разработанной стратегии – чисто техническая и несложная операция. Таким образом, сформировав стратегию с помощью аналогов, нетрудно построить на них политическую мифологию.

Поскольку полнокровный политический миф (построенный нашим соперником или достроенный нами) мало чем отличается от развитого архаического мифа, в пространстве последнего мы можем найти принципы построения политического сюжета, просчитать варианты его развития (вплоть до мысленного эксперимента с введением новых мифологических персонажей). В отличие от метода, использующего сексуальные аналоги, данный метод сложнее, но ближе к факторам живой коллективной психологии.

Мифологический мотив конкуренции между братьями-близнецами, столь широко использованный в современном кинематографе, легко дает политические проекции в виде контр-мифов, основанных на создании мифологических персон-двойников для подлежащих дискредитации политиков. Причем двойник может возникать не столько в подборе внешних данных, сколько сюжетных линий. Именно на этом строится и фрейдистский контр-миф.

Фрейдистская подмена носит всеобъемлющий характер, ибо касается такого фундаментального понятия любой культуры как Любовь. Главное во фрейдистской установке – подмена любви сублимацией сексуального чувства, противоречащая не только данным физиологии, но и всей человеческой культуре. Таким образом, во фрейдизме мы наблюдаем сердцевину некоего абсолютного контр-мифа.

2. Информационные методы разрушения национальной мифологии

Политическое столкновение между приверженцами различных концепций может быть истолковано как борьба за сознание. Различные группы конкурируют по поводу возможности ставить стратегические цели (стране, региону, нации и т.д.) и использовать административные рычаги накопления ресурсов, необходимых для реализации этих целей. Соответствующая стратегия рассчитана на то, чтобы противопоставить любым идеям силу внушения, снижающую личностную энергетику (личность “засыпает”, ее кругозор сужается, уровень актуализации снижается).

Ю.Громыко называет соответствующие механизмы “стимуляционными машинами”, которые отщепляют индивидуальное сознание от социума и вынуждает к имитации активности. В результате создается ложная среда, в которой существование сознания имитируется или подменяется химеричными[1] формами его осуществления. “Стимуляционные машины” создают “группы участия” – фиктивные общности, модифицируют отдельных видных деятелей, предлагая их в качестве образцов для подражания. Совокупность методов, используемых для указанных целей, называется консциентальным (смысловым) оружием.

Среди выделяемых Ю.Громыко способов поражения и разрушения сознания в консциентальной борьбе указываются:

Ø  понижение уровня организации информационно-коммуникативной среды на основе ее дезинтеграции и примитивизации, в которой функционирует и “живет” сознание;

Ø  оккультное воздействие на организацию сознания на основе направленной передачи мыслеформ субъекту поражения;

Ø  специальная организация и распространение по каналам коммуникации образов и текстов, которые разрушают работу сознания (условно может быть обозначено как психотропное оружие);

Ø  разрушение способов и форм идентификации личности по отношению к фиксированным общностям, приводящее к смене форм самоопределения и к деперсонализации.

Ю.Громыко пишет: “Разрыв связи с могилами и с будущим поколением, для которых будут важны или безразличны наши могилы, есть способ стирания себя из этнородовой матрицы полиса, то есть действительное сползание в ничто. Оно равносильно для античного сознания изгнанию соотечественника из полиса без права вернуться назад и отлучению его от могил предков, от храмов, выводу его за пределы матрицы космополиса. Нечто подобное и осуществляется в консциентальной войне - надо разрушить для жителей данной страны этнородовую идентификационную матрицу. И этот факт будет знаменателен по двум обстоятельствам: во-первых, это разрушение и знаменует восстание среднего человека против Рода, культуры и истории, что характерно для Нового времени. Во-вторых, рассыпание собственной этнородовой идентификационной матрицы означает разрешение помещать вас в любую произвольную другую. А задача консциентального оружия в том и состоит, чтобы так освободить организацию сознания человека от различных культурных ограничений, чтобы его можно было помещать в любые матрицы. Хотя следует отметить, что, действительно, все наши противопоставления и споры идут вокруг одной весьма тонкой и хрупкой вещи - либо нам важно, что будет происходить после нашей смерти, либо нам это в большой степени безразлично”.

Юлиус Эвола в своих работах пытался исследовать тактику “оккультной войны” - некоей теневой войны “сил мировой подрывной деятельности”. Эвола выделяет ряд тактических форм “оккультной войны”, которые могут быть сведены в приводимый ниже перечень:

Ø  Тактика подмены (субституция) – извлечение на свет запутанных концепций, используемых как “крючок” или приманивающие “философские игрушки”.

Ø  Тактика подделокпропаганда сомнительных интерпретаций традиционных ценностей в условиях, когда они востребуются ввиду явных результатов разрушительного действия антитрадиционных сил.

Ø  Тактика переворачивания (инверсия): вместо последовательного подъема сознания к сверхъестественному - насаждение “сниженных” теорий, которые ведут к падению в “подличностное” (бессознательное). Происходит стаскивание в трансцендентное: если не проходит материализм (позитивистское ослепление) – вводят неоспиритуализм, спиритизм, оккультизм, теории иррационального и пр.

Ø  Тактика рикошета традиционные силы подталкиваются к бессмысленной борьбе с иной традицией. Насаждается убеждение, что собственная традиция может быть укреплена лишь за счет ущемления или подрыва другой традиции.

Ø  Тактика «козла отпущения» – привлечение внимания противника к тем, кто несет лишь частичную ответственность за идеологическую агрессию против Традиции.

Ø  Тактика разбавления – переориентация пробуждающегося сознания на стадии, когда кризис еще трудно было распознать. Например, смешивается уравнительный национализм масс и духовный национализм, включающий принцип иерархического различия. Тогда возникает борьба не с уравнительными тенденциями, а с принципом иерархии и национализмом как таковым.

Ø  Тактика растворения - “спиритуализация” псевдонаучных разработок путем создания на базе явно провалившихся теорий их модернизированных версий.

Ø  Тактика смешения принципа и его представителей. Данная тактика применяется с тем, чтобы заставить видеть вместо имеющегося в наличии внутрисистемного кризиса кризис системы и бороться с системой, а не с искажающими ее цели персонами.

Ø  Тактика узурпирующего проникновения – захват утративших внутренний стержень организаций, имеющих в прошлом заслуги, чтобы сохранить их прежний облик, но заставить служить иным целям.

Анализ американской модели контроля элит над массами, в полной мере перенесенный в Россию после 1993 года, показывает, что цели такого контроля целиком и полностью основаны на контр-мифологических технологиях.

К таким целям следует отнести:

Ø  Подконтрольность масс, постоянное поддержание в них убежденности в том, что сложившийся на данный момент образ жизни является единственно верным.

Ø  Сохранение латентного характера манипулирования сознанием.

Ø  Стремление к умственному оцепенению масс, потребляющих нуль-информацию.

Если первые две цели можно признать вполне обоснованными, оправданными задачами государственного управления, то третья превращает информационную политику в род дурмана, разлагающего естественные механизмы самоорганизации социума.

Важными факторами разрушения национальных мифов являются:

Ø  Иллюзия нейтральности основных социальных институтов: СМИ и правительство оказываются как бы вне пристрастий сторон любого конфликта, вне зависимости от каких-либо частных интересов.

Ø  Нейтральность выдается за свойство ценностно-ориентированной деятельности. В экономике покупатели и продавцы, как утверждается, принимают решения по своему усмотрению. Интересы гигантских монополий выдаются за проявление индивидуальной инициативы. Государственный аппарат представляется как деидеологизированный.

Ø  Минимизация социальных ожиданий с целью ослабить воздействие масс на властвующие элиты. Пропаганда неизменности человеческой природы и благотворности сложившихся социальных условий, к которым необходимо приспосабливаться.

Ø  Отрицание внутренних социальных конфликтов. Конфликт представляется как дело чисто индивидуальное.

Ø  Иллюзия культурно-информационного разнообразия, создаваемая обилием СМИ, которые в реальности создаются гигантскими информационными концернами. Информационные ловушки – обилие сообщений при отсутствии разнообразия мнений.

Методы использования консциентального оружия, разрушающего мифологические основы сознания, таковы:

Ø  Фрагментация – хаотическая трансляция больших объемов сообщений, рассечение и хаотизация логически связанных информационных блоков с целью не допустить целостного восприятия, отрицание какой-либо взаимосвязи освещаемых событий.

Ø  Рекламные разрывы, превращающие информацию в поток лишенных нравственной нагрузки сообщений, угнетающие у аудитории способность к оценке информации, улавливания ее смысла.

Ø  Ускорение подачи информации с целью угнетения способности потребителя к ее классификации по рангу важности. Иллюзия “информационной перегрузки”, лишающая возможности и желания воспринимать содержательные сообщения. Иллюзия очевидца, воспринимающего информацию с ее появлением, и признающего вчерашнюю новость недостойной внимания.

С 1995 года практически вся публичная политика в России заменена калейдоскопом рекламных эпизодов. Все эти эпизоды преследуют единственную цель - обратить внимание публики на тот или иной персонаж, придать ему многозначительность символа, превратить его в символ. Система средств массовой информации и избирательное законодательство подменили выбор той или иной социальной концепции выбором между рекламными проектами. Причем существенная информация перестает быть доступной – покрывается бюрократической процедурой, а идеологическое наполнение вымывается тиражами бессодержательной рекламы.

Азбука рекламы состоит в том, чтобы социально значимую потребность привязать к торговой марке. В политике торговая марка заменяется персонажем, за который происходит агитация на выборах. Декларируется связка между возможностью удовлетворить объявленную потребность и способностями рекламируемого “героя”. Объясняющие элементы должны отсутствовать, ибо они убивают рекламу, рассчитанную на массированность в ущерб смыслу и даже характеру “героя” (товар должен быть упакован так, чтобы привлечь к нему максимум внимания и симпатий вне зависимости от реальных качеств товара).

Другое правило говорит о том, что оперативная реклама без стратегической поддержки вянет, теряет смысл. Отсутствие концептуальной мифологии или подмена ее мифологией сиюминутной, обрывочной, бытовой постепенно изобличает в рекламируемом персонаже лжеца. Поэтому политика превращается в “грязное дело”, в череду разоблачений, в беспрерывную смену одних лжецов другими. Стратегический проект ускользает, а с ним теряет всякую перспективу действующая политическая элита, которая вместе с отказом от стратегии готовится пойти “под нож” очередного бунта, потрясения основ государственности.

Последствия рекламной профанации политики как для “верхов” общества (правящей номенклатуры, крупных и мелких собственников), так и для “низов” весьма существенны. Ведь за профанацией политики неизбежно следует профанация государственности.

Московичи пишет: “Рациональное мышление и практика замыкаются на управление вещами и богатствами. Они изобретают все более многочисленные эффективные и автоматизированные оружия и инструменты. Руководство людьми, в том числе политическая власть, наоборот, отторгают это мышление и эту практику. В этой сфере общество создает только верования и влиятельные идеи. <...> Они служат для того, чтобы обезличить людей и мобилизовать их. Для этой цели их отливают в определенную форму догматической религии, заготовленную заранее”.

От качества политической элиты зависит, будет ли управление людьми осуществляться на основе мифов, внедренных извне инструментами консциентального оружия, или на основе национальных архетипов и национальной мифологии. Первый вариант создает условия для процветания антисистем и разложения государственности, второй – восстанавливает историческую преемственность и обеспечивает стабильность существования государства.

Политическая элита должна уметь порождать более или менее долгоживущие мифы, следить за мифами, порожденными из других источников, не бояться подавления нигилистических мифологий, восстановления значимости национального мировоззрения, введения в общественный обиход огромного пласта соответствующих тем и образов.

“Лишь безоговорочная верность идее может служить щитом в оккультной войне”, - пишет Ю.Эвола. Национальная идея, таким образом, может стать противоядием от контр-мифологий, вводимых в сознание нации средствами консциентального оружия.

3. Российская концепция социально-политического мифотворчества

В политической философии в XIX и XX вв. сложилась традиционная точка зрения на связь социального мифа с политикой, воспринятая и современной отечественной политологией в качестве инструмента исследования и прогнозирования политического развития российского общества. Суть ее в том, что социально-политический миф рассматривается как свойственное лишь современности свойство человеческого сознания, изменяющее рациональную организацию политического процесса на иррациональную и мешающее «правильному» пониманию политики ученым сообществом и социумом, интересы которого обслуживает наука.

Готовность к восприятию этой точки зрения и отсутствие фундаментальных попыток ее критического анализа были обусловлены двумя моментами. С одной стороны, «классическим» статусом, очевидной оригинальностью и фундаментальностью западноевропейских теорий политического мифотворчества XIX и начала XX века. Эти их качества создавали у отечественных специалистов впечатление достаточной концептуальной разработанности проблемы социально-политического мифотворчества и допустимости решения всех вопросов политологического исследования его российского варианта простой подстановкой вновь обнаруживающихся сюжетов в готовые формулы.

С другой стороны, современная отечественная политология, унаследовавшая от советского времени теоретические навыки изучения объективных факторов политического развития, имела очень ограниченный идеологическими рамками собственный опыт анализа субъективных факторов политического развития. Естественным образом, в центре внимания советских, а затем и российских аналитиков оказались вопросы взаимодействия политической мифологии с идеологией. Иррационально-мистические интерпретации феномена политического  мифотворчества оказались востребованы для обоснования, по принципу «от противного», научной правильности «своей» идеологии и дискредитации (путем отождествления с «мифом») идеологии «чужой».

В процедуре исследования политического процесса такой ракурс видения одного из его субъективных факторов создает большие трудности. Происходит размывание контуров предмета политологического анализа, поскольку акцент на иррационально-мистической природе свойств политической мифологии ставит вопрос о компетентности, в данном случае, политической науки.

Потребностям современной политической науки отвечала бы такая концепция социально-политического мифотворчества, которая учитывала бы интегрированность политического мифа в контекст национального историко-политического процесса и, соответственно, исходила бы из наличия у мифологем собственной логики развития. То есть само существование политических мифологем интерпретировала бы как постижимый рациональными научными средствами процесс.

При определении приоритетного подхода политической науки к исследованию политического мифа Н.И.Шестов, автор книги «Политический миф теперь и прежде» (2005), полагает, что общая теория социально-политического мифотворчества должна, сообразуясь с характером потребностей политической науки, четко дифференцировать предмет научного анализа: что представляет собой социально-политический миф как исторически данная реальность, как универсальный феномен социально политического быта и, наконец, как научная категория, смысловые рамки которой заданы собственной традицией и логикой развития научного знания.

1.      В первую очередь следует отметить, что для политологической теории социально-политического мифа принципиален момент ее адаптированности к источникам.

Если источники рисуют, в целом, правдивую картину политического процесса, если они демонстрируют эффективность разрешения с помощью тех или иных мифологем сложных и конфликтных политических ситуаций, то нет нужды, слепо следуя методологической традиции, искать в мифе «ложное» основание мировосприятия. Иначе говоря, нет объективных показаний к тому, чтобы ориентировать политологическое исследование на априорно негативное восприятие политического опыта российского социума, на выискивание катастрофических заблуждений и «исконных пороков менталитета».

Политическая информация, подвергнутая исследователем анализу в ракурсе свойств текста, дает более весомое основание для выводов об особенностях ее восприятия обществом и политическими институтами, чем распространенная в современной политологии произвольная проверка информации на предмет научности, мифологичности либо идеологичности и столь же произвольная оценка ее «общественной значимости», а соответственно и реальной роли в политическом процессе. Появляется возможность вникнуть в причины неприятия обществом политической информации или, наоборот, его исключительной доверчивости.

Исследование генезиса различных линий политико-мифологического обеспечения отечественного политического процесса, в этом смысле, обнаруживает важную частную тенденцию, которая, возможно, имеет и более широкое методологическое значение закономерности и способна прояснить судьбу идеологии и науки. Тенденция такова, что отношение общества к мифологической информации определяется возможностью, по условиям и потребностям политической жизни, включить ее в ряд мотиваций политического поведения всего социума или отдельных его групп. Тем самым участники политического процесса легитимируют свои притязания на долю политического пространства, на самостоятельную активность в политической жизни наравне с государственными структурами и прочими акторами политического процесса, а также на определенные функции в политической игре.

В свете данной тенденции, можно представить, что происходило в российском социуме на этапе демократических реформ, когда устоявшиеся мифологемы, а также идеологические и научные парадигмы перестали укладываться в заданную политическими институтами программу реформирования политической системы. При том, что в опыте самого российского социума и государства адекватных заменителей им не было.

Значительная часть творческой энергии граждан, не понимавших смысла политических изменений, реальный прообраз которых многие десятилетия скрывался за идеологическим клише «мир капитала», была направлена в русло социально-политического мифотворчества. Общество в стереотипах достраивало образ той России, которую оно некогда «потеряло», отклонившись в советскую эпоху от «магистрального пути мировой цивилизации», и возвращение к которой оправдывалось в общественном сознании мифологическими представлениями о возможности «любого безработного там» пользоваться всеми благами НТР.

Это мифотворчество компенсировало собой фактическую недостаточность в идейном обеспечении политики реформ. Общество мифологически достраивало отсутствующую у самой власти идейную мотивацию ее политических решений.

Способность социально-политического мифа к восполнению собой недостающих связей и звеньев политического процесса отчетливо просматривается в российской политической реальности последнего десятилетия. Тайну феноменального народного долготерпения, политической доверчивости ищут в исторических традициях тоталитарной государственности, в особой российской ментальности и в холопских свойствах национального характера. Но на ту же проблему можно посмотреть иначе. В послеперестроечный период митинговая стихия на время дала обществу реальный рычаг воздействия на политические институты и весь ход политических событий. Она активизировала общественные намерения реализовать народно-демократический вариант политического процесса. Но нарастающий экономический кризис быстро переключил общественные интересы и деятельную активность в сферу борьбы за элементарное выживание. Своеобразная политическая индифферентность российских граждан, с которой стали сталкиваться политические институты уже с середины 1990-х гг., может быть объяснена тем, что заблокированный кризисом общественный вариант политического процесса общество осуществило в сфере мифотворчества. За последние десятилетия в массовом сознании общество проиграло и демократизацию, и революцию, и возрождение сильной российской государственности, создало новый комплекс политических и нравственных ценностей, определило свое отношение к различным политическим институтам. В своем мифотворчестве оно совершило то, что при ином стечении обстоятельств должно было бы проиграть в политической практике. Это удвоение политического процесса составляет специфику нынешней ситуации в России и объективную причину сложности прогнозирования ее развития.

Политическая игра по правилам социального мифотворчества, в которую включились и политические институты, существенно ограничила интерес политической и интеллектуальной элит к обозначению специфики своих политических позиций. В политическом пространстве России стали множиться политические ассоциации различного уровня и толка без определенного соотношения политических стратегии и тактики. Все они провозглашали намерение бороться за власть, почти все — одинаковыми методами и, в итоге, все они обещали электорату сходный набор благ демократического и национально-государственного быта.

Политический процесс, таким образом, совершался в постсоветской России как бы в двух измерениях: реальном и мыслимом, мифологическом. Причем активность виртуального политического процесса намного превышала интенсивность зримых перемен. Это обстоятельство, как представляется, объективно поддерживало в среде отечественных интеллектуалов интерес к «западным» политико-философским интерпретациям мифогенеза и мифоактивности в  политическом процессе, а также склонность к мистификации сюжетов и проявлений политического мифотворчества в современной России.

2.      Видится и другой базовый принцип политологической теории политического мифотворчества социума, вытекающий из факта отражения социально-политической мифологии в исторически и качественно различных «текстах». В ее логике важно учесть исторически сложившуюся связь собственной динамики мифологем с динамикой политического процесса.

Такая связь позволяет мифу выполнять роль постоянного фактора политического процесса при всех его поворотах. Данный подход подразумевает, что социально-политический миф столь же историчен, как историчен сам политический процесс.

Политический миф способен, адаптируясь к политическим интересам участников политической игры, менять и форму, и смысл, и конкретное сочетание функций. Из довольно «размытого» комплекса идейных мотиваций того или иного порядка общественного и индивидуального действия, свойственного дополитическому состоянию социума, миф может, пройдя обработку в границах какого-либо востребованного политикой «текста» (летописи, дипломатического ритуала, законодательства, актовых документов, художественной литературы и публицистики, научных сочинений), превратиться в четкую формулу (например, «Русская земля», «отчина», «общество») либо в стереотипный художественный образ, ассоциируемый с определенным качеством политических отношений (например, «опора трона», «русский народ», «сословная честь»), либо в идеологический штамп (например, «партийное руководство»).

Что касается смысла, который приобретала та или иная мифологема на том или ином этапе политического процесса, то, в общественном сознании в исторически обозримой ретроспективе никогда не существовало непреодолимой границы для его вариаций. Смысл формировался в зависимости от характера включенности мифологемы в политический процесс, от того, каким общество видело ее назначение: мифологическое, идеологическое либо научное обслуживание политики.

3.      Третий принципиальный момент, который важно подчеркнуть в связи с определением вероятных контуров политологической теории социально-политического мифотворчества, можно сформулировать следующим образом: важно, чтобы эта теория принимала во внимание взаимообратную связь творческих находок политического сознания социума и его политической практики.

Чтобы она не ограничивалась описанием отдельных ярких и мистически оригинальных проявлений мифотворчества, а оценивала политическую мифологию в ракурсе ее включенности в общую структуру национального социокультурного наследия. То есть ориентировала бы исследователя на понимание того факта, что, без учета социально-мифологического фактора политического процесса, невозможно научное объяснение многих реалий из прошлого и настоящего российского общества и государства. Точно так же, как без анализа реалий повседневного социального быта невозможно понять свойства тех или иных мифологем.

Сегодня, на этапе распада «имперского» советского политического пространства, к политическим мифам вновь возвращается функция преодоления «разрыва постепенности» в массовом сознании, восполнения вакуума в общественном понимании сути происходящего и в идеологической ориентации участников политического процесса. Теперь уже советский внутриполитический и геополитический опыт выступает для общества и государственной власти мифологическим ориентиром (и положительным, и отрицательным) в определении стратегии дальнейшего развития. Он создает то ощущение неразрывности связей постсоветского политического пространства, которое позволяет соблюдать некоторую преемственность геополитических приоритетов, сообщает прогнозируемость внутренним отношениям СНГ и дает возможность видеть историческую перспективу в эволюции этого пространства.

Господствовавшие из поколения в поколение мифологические стереотипы все более отклоняли политический процесс в то специфическое русло, которое современные исследователи склонны считать исконным, заданным «свыше» какой-то мистической предопределенностью «судьбы России». Мифологический ракурс открывает возможность опирающегося на историческую фактуру анализа динамики такого отклонения. Иначе говоря, исследователь может проследить, как от одного момента к другому соотношение стереотипной оценки политической реальности и объективного ресурсного обеспечения политического действия направляли это действие в специфическое русло и придавали ему специфическую форму.

4.      Наконец, четвертый момент, на который целесообразно обратить внимание при поиске собственно политологических подходов к анализу социально-политического   мифотворчества, это наличие у последнего своей, определенной общей логикой политического процесса, структуры.

Нет политической мифологии вообще. Есть определенная система понятий, формул, образов и мотиваций, часть которых обслуживает политическое сосуществование государства в целом и общества в целом, а часть — политическую идентификацию отдельных общественных и элитарных групп, их взаимодействие между собой.

На определенном этапе политического процесса столкновение предполагаемого и реально возможного в политике содействовало дифференциации некогда единой социально-политической мифологии на мифологические комплексы отдельных социальных групп. Каждая социальная корпорация приспосабливала элементы архаичной общесоциальной мифологии к свойствам собственной базы материальных и политических ресурсов. Чем динамичнее была эта база (если сравнивать, например, социальную историю дворянства и крестьянства как представителей двух различных моделей формирования ресурсной базы существования корпорации), тем динамичнее, богаче элементами и проявлениями был мифологический комплекс корпорации. Отсюда берет начало разнообразие форм групповой мифологической идентичности, которое можно наблюдать в российской истории и современности.

Для современного наблюдателя, пережившего различные стадии демократического реформирования России в 1990-е гг., связь групповой мифо-идентичности с определенной властной функцией или обладанием правовыми привилегиями или же экономическими ресурсами выглядит естественной. Историчность ее происхождения часто не принимается во внимание в дискуссиях о нормальности либо аномальности этого факта и о том идеальном состоянии, к которому надо привести идейно-политическое пространство России.

Это сказывается и в современных поисках новой, объединяющей государство и все социальные страты национальной идеологии. Социально-мифологическая основа идеологии создается при помощи науки из ряда общественно значимых мифологем. А сам наличный комплекс мифологем есть производное от стереотипизированной социальными группами информации о своем историческом пути, о своих исторических традициях отношения с государством, соотнесенное с той ресурсной базой, которой группа в данный момент обладает.

Кризис современных идеологических поисков проистекает из неоправданного стремления творцов новых теорий делить идейное историческое наследие, к которому они апеллируют, на правду и ложь. Такое деление, естественным образом дифференцирует, а не консолидирует политическое пространство социума. Консолидация осуществляется максимум на уровне социальных групп, а их мифологическое самоопределение не всегда «сходится» с намерениями политической власти. Подвижки в идеологическом творчестве и определенный общественный компромисс на этой почве, вероятно, возможны в том случае, если видеть в социально-политической мифологии не обособленный набор сомнительных или вдохновляющих идей, а исторически выверенный способ обращения с социально ценной информацией. Способ определения тех понятий, ценностей, способов поведения, на которых общество и отдельные его группы «стояли, стоят и стоять будут» ради оптимальной доли участия в политическом процессе.

Исторический опыт российской государственности и общественности не дает оснований допустить возможность отрыва каких-либо социально-политических мифологем, носителем которых выступает определенная группа (например, интеллигенция, предприниматели, крестьянство), от фундамента ее политических и экономических ресурсов. По условиям отечественного политического процесса трудно вообразить, что сегодня, вопреки всему историческому опыту, удастся из разнородных мифов групповой идентичности создать идеологию, объединяющую бедных и богатых, собственников и не собственников, тех, кто создал себе базу политических и материальных ресурсов по итогам распада советского политического пространства и кто ее утратил. В современной России каждая социальная группа к настоящему моменту четко определилась со спецификой своей ресурсной базы и своих интересов и упорно отстаивает это свое «жизненное пространство».

Выбор мифов на роль стержня новой идеологии будет зависеть от того, ресурсная база какой социальной группы окажется наиболее соответствующей стратегическим и тактическим интересам государственной структуры. В свете сказанного, дальнейшая разработка в ряду теоретических ракурсов, создаваемых современной политической наукой, социально-мифологического измерения отечественного политического процесса представляется, в методологическом плане, оправданной и продуктивной в практическом смысле.

Литература

Кольев А.Н. Политическая мифология. М.: Логос, 2003. Параграфы 4.1, 4.2, 4.5, 4.6.

Флад К. Политический миф (теоретическое исследование) / Пер. с англ. А.Георгиева. М.: Прогресс-Традиция, 2004. С.173-241.

Шестов Н.И. Политический миф теперь и прежде / Под ред. проф. А. И. Демидова. М.: ОЛМА- ПРЕСС, 2005. С.389-409. 

[1] Химера – неосуществимая мечта, причудливая фантазия.

 

К оглавлению курса

На первую страницу