Тема 4. Современные теории социального действия

Теории социального действия в значительной степени объясняют политическое поведение групп и людей. В целях изучения механизма политического участия, причин протестного поведения следует обратиться к теориям Макса Вебера, Толкотта Парсонса и Манкура Олсона.

1.                  Систематическая теория М. Вебера

Логическим исходным пунктом М. Вебера является по­нятие действия: «Действием» мы будем называть любую человеческую установку или деятельность (независимо от того, заключается ли оно во внутренних или внешних актах, терпит ли неудачу или достигает успеха), если и поскольку актор или акторы связывают с ним субъективное значение. Социаль­ное действиеэто такое действие, которое, соответ­ственно своему субъективному значению для актора или акторов, имплицитно включает установки и действия дру­гих и в своем развитии ориентировано на них».

Эти фундаментальные определения Вебера требуют краткого комментария. Ясно, что Вебер прямо связывает понятие действия с субъективным аспектом, поддающимся пониманию. Посколь­ку человеческое «поведение» недоступно такому пониманию, исходя из субъективной точки зре­ния актора, то это — не действие, и Вебер не имеет с ним дела при разработке своей систематической социологичес­кой теории. Вебера интересуют аспекты поведения, поддающиеся осмыслению, то есть действие, только постольку, поскольку оно реле­вантно причинному объяснению его процесса и резуль­татов. Таким образом, понятие, с которым имеет дело Вебер, — это понятие эмпирической объяснительной на­уки.

Тем не менее, он не ограничивается только рациональным его видом. Доказатель­ство понимания, говорит он, может быть как рациональ­ным, так и эмоциональным (иногда он говорит — «аффективным»). Мы, например, можем понять вспыш­ку гнева, хотя в терминах ситуации актора она выглядит совершенно иррациональной.

В любой науке о действии несубъективные процессы и объекты не исключаются из рассмотрения полностью, но занимают в нем свое место в качестве обстоятельства, условия, результата, окружения, способствующего или препятствующего действию человека.

Возможно, что предметы, которые представляются данному исследова­телю объяснимыми в субъективных терминах, в конечном счете являются результатом действия законов несубъек­тивных систем. Там, где субъективное объяснение, напри­мер адекватную мотивацию, невозможно обнаружить, там, вероятно, можно отступить от закономерности, которая, как ни велика вероятность ее правильности, все-таки остается неподдающейся интерпретации. Мотивэто комплекс значений, который представляется самому актору или наблюдателю осмысленной основой его установки или действия. Правильная причинная ин­терпретация конкретного действия предполагает, что ход этого действия и мотивы установлены правильно, а также что их связь друг с другом «поддается пониманию».

Далее Вебер непосред­ственно переходит к классификации социального и других видов действия, которая является исходным пунк­том в систематически проведенной им дифференциации типов. Макс Вебер пишет: «Социальное действие, как и любое действие, может быть детерминировано:

1) целерационально — ожиданиями относительно поведения объектов внешней среды и других лиц, а при помощи этих ожиданий рацио­нальной оценкой и учетом как «условий», так и средств для достижения рациональных целей;

2) ценностнорационально, т.е. благодаря осознанному убеждению в абсолютной ценности дан­ной линии поведения, совершенно независимо от ре­зультатов и независимо от того, интерпретируется она как этическая, эстетическая, рациональная или какая-либо другая;

3) аффективно — эмоционально, благодаря аффектам и состоянию эмоций;

4) традици­онно — благодаря установившейся практике».

Вебер приводит эти четыре понятия как способы де­терминации действия. Они, по определению, — преимущественно идеальные типы конкретного действия, которое можно рассматривать и в других кон­текстах.

Целерациональностьнормативный тип действия. Актор по Веберу либо признает множество ценностей и законных путей их достижения, хотя они могут быть и не одинаковы по своему значению, либо он ориентирует все свое действие на одну конкретную ценность, например, спасение души, которая абсолютна в том смысле, что все другие потенциальные ценности получают значение только как средства и условия, могущие помогать или мешать при достижении этой главной ценности[1].

В данном случае актору приходится иметь дело не только с выбором средств для данной цели, но также и с оценкой (взвеши­ванием) ценностей, т.е. конечных целей, сравнением их, а также возможных результатов развития данного дей­ствия, не только по отношению к достижению его не­посредственной или конечной цели, но также (прямо или косвенно) и других целей. Потребность в объективном знании для человека в этом случае исключительно вели­ка, поскольку, лишь обладая им, он может сознательно принимать решения. Его действие должно направляться к достижению гармонии, к максимизации осуществле­ния ценностей сразу в нескольких областях в соответ­ствии со степенью их важности.

Другой способ детерминации действия, названный ценностнорациональным, касается ситуации действия только как средств и условий для до­стижения какой-то абсолютной ценности. Разумеется, актор обязан преследовать такую абсолютную ценность с тем успехом, какой только возможен, но это не связано с результатом (успехом) его действия, поскольку нет другой конкурирующей ценности, достижение кото­рой могло бы компенсировать нереализованность первой. С другой стороны, актор совершенно не ответстве­нен за результат своего действия в том, что касается реализации других ценностей (для себя самого или для других), так как другие ценности просто не принимают­ся в расчет, или, если и принимаются, то рассматривают­ся как опасные конкуренты высшей ценности.

Следовательно, различение двух типов рационального дей­ствия можно рассматривать как основное различение двух полярно противоположных типов систем конечных целей. Существует, разумеется, большое число переход­ных типов между ними, смягчающих жесткость этого противопоставления.

Что же касается отношения «средства-цель», то здесь различие заключается не в логическом характере, а ско­рее в степени. Часто рассмотрение отношений средств к целям, существенным для действия целерационального типа, становится в значительной мере иррелевантным на ценностнорациональном полюсе. Но в типах Вебера нет ничего, что так или иначе не согласовывалось бы с выше­описанной схемой структурных элементов рационально­го действия. Его различение пересекается с этим анали­зом структуры, имея дело преимущественно с различиями в типах конкретных систем конечных целей.

Понятие «традиционализм» играет очень большую роль в эмпирических трудах Вебе­ра по социологии. Он дает такое определение: действие обусловлено традиционно «благодаря давно установившейся прак­тике».

Традиционное действие — это тип полного действия, его традиционность за­ключается в фиксации некоторых существенных ас­пектов, их иммунитете по отношению к рациональному и вообще к критике.

Вебер, однако, дает и более полное определение тра­диционного действия как такового. Он делает дальней­шую конкретизацию более общего понятия традициона­лизма. При разборе понятия законный (легитимный) порядок он говорит, что законность порядка может быть призна­на со стороны актора, в частности, за счет традиции. Традиция, таким образом, служит санкцией того, что оп­ределенно и эксплицитно[2] является нормативным аспек­том социальной системы. В самой же привычке как тако­вой нет абсолютно ничего нормативного.

Это скорее — механизм или конкретная модель действительного пове­дения, а не тот способ, которым человек обязан действо­вать. Кроме того, в принципиально важном разборе ти­пов власти один из трех главных типов легитимной власти — власть традиционная. Определение Вебера следует привести здесь полностью: «Власть можно назвать традиционной, поскольку ее законность покоится на освященности порядка, и эта его освященность, освященность положений власти внутри него, дей­ствует убедительно, поскольку она (власть) приходит из прошлого (существовала всегда)».

Для наших целей интересно использование термина «освященность», который комбинируется с законностью при выявлении нормативного аспекта. Привычка как та­ковая никогда не бывает священной. Это явно предпола­гает установку морального долга.

Из всего этого можно вполне законно сделать вы­вод, что, во-первых, традиционализм теоретически име­ет мало общего с психологическим понятием привычки; во-вторых, что он связан в первую очередь с норматив­ным аспектом действия. Его теснейшая связь с законно­стью и освященностью устанавливает этот факт вне вся­кого сомнения. Однако углубление в эту проблему теряет смысл, поскольку речь идет не о разборе этих понятий и тесно связанного с ними понятия харизмы. Кажется оче­видным, однако, что традиционализм не является одним из конечных структурных (и других) элементов систем действия. Это понятие сформулировано скорее на опи­сательном уровне. Кроме того, традиционное действие определено как тип, хотя в данном случае трудности, свя­занные с этой процедурой, становятся очевидными даже более, чем в случае двух рациональных типов. В слово­употреблении Вебера традиционализм как общее поня­тие, по-видимому, фигурирует в двух основных контек­стах:

1) как конкретное содержание норм, принятых без какой бы то ни было рациональной критики из прошлого (традиция) и

2) как качество или свойство определенных конкретных действий (традиционализм действия и власти).

Наконец, нужно сказать несколько слов и о катего­рии аффективного действия. Вебер имел в виду такие случаи, как вспышка гнева, традиционного, с точки зрения инте­ресов актора, в данной ситуации. Несомненно, что такие случаи имеют место и что можно сконструировать иде­альные типы специфично иррационального действия. Но такие идеальные типы, если их брать на том же уровне, что и два рациональных типа, должны были бы быть определены позитивно. Важно отметить, что веберовское определение здесь, как и при определении «традицион­ного», очень кратко и неточно, что заметно контрасти­рует с тем разбором, который он дает двум рациональ­ным типам. Более того, что еще важнее, Вебер нигде вообще не использует этого понятия позитивно в своих эмпирических работах, в отличие от термина «традицио­нализм».

Отсюда с очевидностью следует вывод, что аффек­тивное действие следует рассматривать как остаточную категорию. Это тем более обоснованно, что Вебер нигде не утверждает, что классификация четырех типов действия является исчерпывающей. Путь, которым он к этому понятию пришел, можно описать так.

Реальным исходным пунктом для него было понятие рациональности действия. В то же время его методологическая позиция толкала его к формулировке концептуальных типов. Далее, два возможных типа фор­мальной этической установки привели его к различению двух типов рационального действия, каждый из которых мыслился как завершенный, нормативно-идеальный тип.

Очевидно, что традиционные стереотипы некоторых аспектов действия и отношений были эмпирическим фак­том, который он не мог не учитывать в своих конкретных исследованиях. Его методологический подход не позво­лял ему связывать их с обобщенной системой действия, поэтому он просто отмечает их как факт, в конечном счете не сводимый к предыдущим. Поскольку эти стереотипы большей частью оказываются в противоречии с его эм­пирическим словоупотреблением, он пытается встроить их, не всегда удачно, в логически симметричную схему типов действия. Они касаются некоторых нерациональ­ных аспектов действия, которые не являются в то же вре­мя и традиционными. Позитивный подход с ним, по мнению Вебера, был найден в том, что возможность по­нимания не ограничивается сферой рациональности. Аффект доступен наблюдателю, например вспышка гне­ва. Таким образом, этот нерациональный и нетрадицион­ный остаток сформулирован как отличитель­ный критерий четвертого типа действия. Можно заметить, что, в особенности на осно­вании остаточного характера этого понятия, было бы совершенно необоснованно говорить о психологической иррациональности случая вспышки гнева, проявления инстинкта драчливости, также как и отождествить тра­диционализм с привычкой. Психологические элементы могут быть включены в действие, но, разумеется, они не исчерпывают вопрос. Интересно отметить, что такое ис­ключительно важное понятие, как харизма, вообще фи­гурирует в четырех типах действия. Это может помочь нам как-то интерпретировать аффективное действие.

От четырех типов действия Вебер переходит к поня­тию социальных отношений. Они определены как «состо­яние установок» множества лиц, кото­рые, согласно их субъективному пониманию, имеют дело друг с другом и благодаря этому ориентируются друг на друга.

Социальные отношения заключаются в вероятности того, что при определенных обстоятельствах действие становится предсказуемым, независимо от того, на чем основана эта вероятность».

Но при рассмотрении социальных отношений Вебером предполагается существование элементов регуляр­ности в самом действии, и могут быть очень вероятными такие виды действия, которые имеют место для того, что­бы установить те или иные отношения.

2. Теория действия Т.Парсонса

Основным понятием, на базе которого вводятся все термины в теории действия, является понятие действия, осуществляемого индивидуальным актором или группой акторов.

При формировании систем, составленных из человеческих действий или из компонентов человеческого действия, поведение осуществляется в трех конфигурациях.

Во-первых, ориентация действий любого отдельного ак­тора и сопутствующие ей мотивационные процессы представляют дифференцированную и интегрирован­ную систему. Эта система будет здесь называться лич­ностью, и мы определим ее как организованную систе­му ориентации и мотивации действия индивидуального актора.

Во-вторых, действие множества акторов в общей ситуации есть процесс взаимодействия, свойства которого в определенной, хотя и ограниченной степени оказываются независимыми от любой формы пред­шествующей общей культуры. Это взаимодействие так­же становится дифференцированным и интегрирован­ным и как таковое формирует социальную систему. Разумеется, социальная система построена из взаимо­отношений индивидов, однако эта система организо­вана вокруг проблем, присущих социальному взаимо­действию множества индивидуальных акторов или возникающих вследствие этого взаимодействия, а не тех проблем, которые возникают в связи с интеграцией дей­ствий индивидуального актора, который одновременно является физиологическим организмом. Личность и со­циальная система весьма тесно между собой связаны, но в то же время они отнюдь не идентичны и не объяснимы одна через другую; социальная система не есть множе­ство личностей.

Наконец, "системам культуры присущи свои собственные формы и проблемы интеграции, ко­торые не сводимы ни к личности, ни к социальной сис­теме, ни к обеим вместе. Культурная традиция, как в значении объекта ориентации, так и в значении элемен­та ориентации действия, должна быть концептуально и эмпирически соотнесена и с личностями, и с социальны­ми системами. Культура организова­на в себе не как система действия, хотя она и существу­ет в качестве совокупности артефактов и в качестве си­стем символов. Следовательно, система культуры находится в иной плоскости, чем система личности и социальная система.

Конкретные системы действия — т.е. личности и со­циальные системы — имеют психологический, социальный и культурный аспекты. В частности, состояние системы должно быть охарактеризовано в терминах некоторых мотивационных свойств индивидуальных акторов. При описании систем действия должны использоваться кате­гории мотивационной ориентации: познание, катексис[3] и оценка. Точно так же описание системы действия должно иметь дело со свойствами системы взаимодействия двух или более индивидов или коллективных акторов (со­циальный аспект); в нем необходимо учитывать условия, которые взаимодействие налагает на участвующих акто­ров. В описании надо принять во внимание также куль­турную традицию как объект ориентации, культурные эталоны как интернализованные образцы когнитивных ожиданий и катектически оценочного выбора между воз­можными ориентациями. Культурная традиция и этало­ны имеют огромную значимость для системы личности и социальной системы.

Культурная система является очень сложной кон­стелляцией элементов. Мы можем сослаться здесь на две параллельные классификации: классификацию типов мотивационной ориентации акторов, включающую катектическую, когнитивную и оценочную ориентации, и клас­сификацию культурных ориентаций как систем идей или верований, систем экспрессивных символов и систем цен­ностных ориентации. В таком случае каждый тип культурных эталонов можно рассматривать как ре­шение некоторого типа ориентационных проблем: системы идей — это решения когнитивных проблем, системы экспрессивных[4] символов — решения проблем, касающих­ся того, каким образом «уместно» выражать чувства, и, наконец, системы ценностных ориентаций — решения проблем оценивания, преимущественно, хотя и не исклю­чительно, в социальном взаимодействии.

Эталоны ценностной ориентации имеют особенно важное значение в организации систем действия, по­скольку один из классов этих эталонов определяет об­разцы взаимных прав и обязанностей, на основании ко­торых формируются ролевые ожидания и санкции.

Культурные образцы имеют тенденцию организовы­ваться в системы. Характерной особенностью такой сис­тематизации является тип интеграции, который мы мо­жем назвать согласованностью эталонов. Определение степени согласованности образца либо отклонения от него в данной культуре вызывает серьез­ные аналитические трудности. В больших, сложных социальных системах практически невозмож­но найти очень точные приближения к полной согласо­ванности культурных эталонов. Природа и источники плохой интеграции культурных эталонов столь же важ­ны для теории действия, как сама интеграция.

Вне зависимости от его сис­тематической формы культурный эталон может включать­ся в действие либо как объект ситуации актора, либо, бу­дучи интернализован[5], как часть структуры его личности. Интернализованы могут быть все типы культурных эта­лонов, но особую важность следует приписать интернализации ценностных ориентаций, так как некоторые из них становятся частью структуры суперэго и довольно часто — институционализированных ролевых ожиданий.

Интернализованные культурные эталоны становятся составляющими элементами личности и социальных систем. Все конкретные системы действия несут в себе систему культуры, являясь одновременно личностями и социальными системами или подсистема­ми. При этом все три системы являются концептуально не­зависимыми организациями элементов действия.

Вследствие этой эмпирической взаимосвязанности возможна динамическая теория культуры, соответству­ющая динамическим теориям личности и социальной си­стемы. Она рассматривает условия, при которых опреде­ленные типы культурных систем могут существовать внутри личностей или обществ определенного типа. Такая теория анализирует процессы культурной инновации и культурного изменения с точки зрения мотивационных детерминант этих процессов, действующих в механизмах социальной системы и в механизмах личности. Эта тео­рия исследует несовершенство интеграции культурных эталонов и рассматривает их в плане эмпирической зави­симости напряжений и процессов в социальных системах и в системе личности от культурных ориентаций.

Существует «экономический» аспект в целостной эмпирической системе действия. Экономическая теорияэто концептуальная схема для анализа таких явлений, как производство, ориентиро­ванное на ряд рыночных условий или политику размеще­ния, как обмен, а также определение отдельных цен и уров­ней цен. Ее технический базис покоится на основаниях теории действия, в частности на инструментальной ориентации как типе действия, а также на условии взаимности такой ориентации. Ее эмпирическая релевантность[6] основана, в частности, на некоторых типах развития социальных систем. Так как экономический вари­ант инструментальной ориентации может занимать опре­деленное место относительно других типов и отдельных комбинаций компонентов действия, включенных в него, эмпирические процессы, привлекающие особый интерес экономистов, могут получить свое место в связи с другими аспектами целостной социальной системы, которые не под­даются анализу в рамках экономической теории.

Экономическая теория — это теория для ряда процессов или субсистем внутри социальных систем высокодифференцированного типа. Эти субсис­темы имеют огромное стратегическое значение в таких обществах.

Ис­торически в фокусе политологии было гораздо больше конкретных феноменов, таких, как управление, чем концептуальных схем. В смысле особой эмпирической концептуальной схемы политичес­кая теория, совершенно очевидно, не относится к той же категории, что и теория экономическая. Поскольку управление — это один из наиболее стра­тегически важных процессов и центров, дифференцирую­щих структуры внутри социальных систем, его исследова­ние дает законные основания для выделения особой дисциплины внутри социальных наук. Но, как и в экономи­ческой науке, она не будет обладать особой релевантнос­тью, пока степень дифференциации как на теоретическом, так и на эмпирическом уровнях не достигнет той, которая должна проявляться в современной общей теории.

Теория действияэто концептуальная схема для анализа поведения живых организмов. Она рассматрива­ет это поведение как ориентированное на достижение це­лей в ситуации с нормативно регулируемой затратой энергии. Существует четыре момента, которые необхо­димо отметить в концептуализации такого поведения:

1) поведение ориентировано на достижение целей или за­дач или какого-либо предвидимого положения дел;

2) оно имеет место в ситуациях;

3) оно нормативно регулирует­ся;

4) оно включает затрату энергии или усилий, т.е. "мотивацию" (которая может быть более или менее органи­зованной независимо от ее включенности в действие).

Каждое действие есть действие актора, и оно имеет место в ситуации, состоящей из объектов. У каждого ак­тора есть система его отношений к объектам; это Парсонс на­зываем «системой его ориентации». Объектами могут быть целевые объекты, запасы, средства, условия, пре­пятствия или символы. Они могут становиться катектическими, и они могут обладать различной значимостью, которая им придается (т.е. они могут означать различ­ное для разных людей). Благодаря значимости и катексису, которые им придаются, объекты ориганизуют сис­тему ориентации актора.

Социальные системы и личности рассмат­риваются как способы организации мотивированного действия (социальные системы — это системы мотивированного действия, организованные вокруг отношений акторов друг к другу; личности — это системы мотиви­рованного действия, организованные вокруг живого организма). Культурные же системы — это системы сим­волических эталонов (эти эталоны создаются или демон­стрируются индивидуальными акторами и передаются со­циальными системами в процессе диффузии, а также от личности к личности посредством обучения).

Социальная система — это система действия, обла­дающая следующими характеристиками.

1) Она включает процесс взаимодействия между двумя или более акто­рами; этот процесс взаимодействия сам по себе и есть главный центр внимания для наблюдателя.

2) Ситуация, на которую ориентирован актор, включает других акто­ров. Эти другие акторы — «другие» — объекты катексиса (удовлетворения). Действия «других» принимаются во внимание когнитивно (т.е. познавательно) как данные. Различные ориентации «других» могут быть либо целями, которые нужно дос­тигнуть, либо средствами для осуществления целей. Ори­ентации других могут, следовательно, быть объектами оценочных суждений.

3) В социальной системе может осуществляться как независимое, так отчасти и согласо­ванное действие, в котором согласие зависит от коллек­тивной целевой ориентации или общих ценностей и от консенсуса нормативных и когнитивных ожиданий.

Система личности — это система действия, кото­рая обладает следующими характеристиками.

1) Это си­стема, обеспечивающая взаимосвязанность действий от­дельного актора.

2) Действия актора организованы в структуру с помощью диспозиции потребностей.

3) По­скольку действия некоторого множества акторов не мо­гут оцениваться как случайные, но должны быть органи­зованы на основании совместимости и интеграции, постольку и действия отдельного актора определяются совместимостью и интеграцией с действиями других ак­торов. Точно так же, как цели или нормы, которые актор внутри социальной системы должен осуществлять или со­блюдать, получают содействие или ограничение со сто­роны целей и норм, осуществляемых или соблюдаемых другими акторами, цели или нормы, включенные в отдель­ное действие отдельного актора, получают поддержку или сопротивление других акторов, а также других це­лей и норм того же самого актора.

Культурная система — это система, которая обла­дает следующими характеристиками.

1)                Она формирует­ся не с помощью взаимодействия и не с помощью органи­зации действий отдельного актора (как такового), а с помощью организации ценностей, норм и символов, ко­торые руководят выбором актора, и которые ограничи­вают виды взаимодействия, возможные для данного ак­тора.

2)                Таким образом, культурная система — это не эмпирическая система, в том смысле как социальная сис­тема или личность, поскольку она представляет собою особый тип абстрагирования элементов указанных сис­тем. Эти элементы, однако, могут существовать отдельно как физические символы и передаваться от одной эмпи­рической системы действия к другой.

3)                В культурной системе эталоны регулирующих норм (и других культур­ных элементов, которые управляют выбором конкретных акторов) не могут быть случайными или несвязанными друг с другом элементами. Если, следовательно, система культуры участвует в организации системы эмпирическо­го действия, она должна обладать определенной степенью консистентности.

4)                Таким образом, культурная систе­ма — это модель культуры, отдельные части которой вза­имосвязаны так, что они формируют системы ценностей, системы убеждений и системы экспрессивных символов.

Социальные системы, системы личности и культур­ные системы являются главным предметом рассмотре­ния в теории действия. В первых двух случаях эти систе­мы сами рассматриваются как акторы, действие которых ориентировано на цели и удовлетворение дис­позиции потребностей, имеющих место в ситуациях,

требующих затрат энергии и нормативно регулируемых. Анализ систем третьего типа существенен для теории действия, потому что системы ценностных эталонов (критериев выбора) и других моделей культуры, если они институционализированы в социальных системах и интернализованы в системах личности, руководят акто­ром как в ориентации на цели и нормативные регулято­ры значений, так и в экспрессивных действиях, везде где диспозиция потребностей актора требует выбора в об­становке действия.

Компоненты системы отсчета теории действия.

1. Система отсчета теории действия включает акто­ра, ситуацию действия и ориентацию актора на ситуацию.

а)         Акторэто индивид или коллектив, которые могут быть взяты за точку отсчета при анализе способов их ориентирования и осуществления действия по отношению к объектам. Само действие — процесс изменения состояния такой эмпирической системы действия.

б)         Ситуация действия — такая часть внешнего мира, которая нечто значит для данного анализируемого актора. Она — только часть всей совокупности объектов, которые могут быть приняты во внимание. Конкретно это — та часть, по отношению к которой актор ориентирован и в которой он действует. Ситуация, следовательно, складывается из объектов ориентации.

в)         Ориентация данного актора на данную ситуацию. Она представляет собой набор из познания, катексиса (удовлетворения), планов и релевантных им эталонов, связывающих данного актора с данной ситуацией.

Актор — это система действия и одновременно точка отсчета. Как система действия актор может быть как индивидом, так и коллективом. Как точка отсчета актор может быть либо актором-субъектом (иногда на­зываемым просто «актор»), либо социальным объектом.

а)         Различение индивида и коллектива делается на основании того, является ли данный рассматриваемый актор системой личности или социальной системой (обществом или субсистемой).

б)         Различение субъекта и объекта делается на основании того, занимает ли данный рассматриваемый актор центральное положение (является ли точкой отсчета) в системе отсчета или периферическое положение (является объектом ориентации для актора, принятого за точку отсчета). Если актор принят за центральную точку отсчета, он — актор-субъект, если он принят как объект ориентации для данного актора-субъекта, он — социальный объект (в ситуации взаимодействия такой актор называется «другой», «альтер»). Таким образом, актор-субъект (данный актор) — это ориентирующийся субъект; социальный объектэто актор, на которого ориентируются. Это различение пересекается с различением индивида и коллектива. Следовательно, как индивид, так и коллектив могут быть либо актором-субъектом, либо социальным объектом в данном анализе.

Ситуации действий могут быть дифференцированы по классам социальных объектов (индивидов или коллективов) и несоциальных (физических или культурных) объектов.

Социальные объекты включают акторов — как лич­ности, так и коллективы (т.е. системы действий, образуе­мые множеством индивидуальных акторов в определенных отношениях их друг к другу).

Актор-субъект может быть ориентирован на себя самого как на объект, точно так же как и на другие социальные объекты. Коллектив, если он рассматривается как социальный объект, никогда не рас­сматривается как образованный всеми действиями участву­ющих в нем индивидуальных акторов; в него может быть, однако, включен любой из частичных сегментов их дей­ствий — например, их действия в какой-то специфической системе ролей - вплоть до очень широкой группировки этих действий, например, многие роли, выполняемые ими в обществе.

3. Коллективные действия (М. Олсон)

Согласованность и эффективность малых групп. Высокая эффективность относительно малых групп явно наблюдается как эмпирически, так и в теории. Рассмотрим, например, собрания, в которые вовлечено слишком большое число людей, и, соответственно, на которых невозможно принимать быстрые и точно продуманные решения. И хотя все участвующие, очевидно, заинтересованы в принятии окончательного, "озвученного" решения, как правило, этого не происходит.

Когда число участников велико, типичный участник будет осознавать, что его собственные усилия никак не изменят итог встречи, и что он будет подвластен общему решению в одинаковой мере не зависимо от того, как много или как мало он вложил в изучение вопроса собрания. Соответственно, типичный участник не возьмет на себя труд изучить вопрос как следует, чтобы он непременно сделал, если бы принимал решение самостоятельно. Решения встречи, таким образом, - это общественные блага для участников, а, возможно, и для всех остальных, и вклад, который сделает каждый из участников для получения или улучшения этого общественного блага, будет становиться тем меньше, чем больше будет участников собрания.

Это одна из многих причин, по которым организации так часто обращаются к малым группам: создаются комитеты, подкомитеты, небольшие инициативные группы, и, будучи созданными, они сразу же начинают играть решающую роль.

Эти наблюдения подтверждаются результатами нескольких интересных исследований. Профессор Джэймс обнаружил, что в различных институтах, общественных и частных, национальных и местных, действующие группы и подгруппы оказываются гораздо меньше по численности, чем бездействующие. В одном из примеров, которые он исследовал, средний размер действующей подгруппы составлял 6,5 членов, а бездействующей - 14.

Широко известно, что в Конгрессе США и законодательных структурах реальной властью обладают комитеты и подкомитеты. Джеймс обнаружил, что ко времени его исследования подкомитеты Сената США состояли в среднем из 5,4 человек, подкомитеты Палат - из 7,8 человек, правительство штата Орегон - из 4,7 человек, а муниципалитет Юджина - из 53 человек. Короче говоря, группы, которые на самом деле работают, очень малы.

Утверждение Джеймса подтверждается различными исследованиями; профессор А.Поль Хэа при помощи экспериментов, проведенных с группами мальчиков из 5-ти и 12-ти человек, обнаружил, что группа из 5-ти человек показывает гораздо более высокие результаты. Социолог Джордж Симмел убеждал, что малые группы могут действовать более решительно и использовать свои ресурсы более эффективно, чем большие: "Малые, централизованные группы обычно используют всю свою потенциальную энергию, тогда как в больших группах силы обычно остаются потенциальными".

Сравнение автономного управления в больших современных корпорациях с тысячами акционеров и субординацией управленческого аппарата и в корпорациях, которыми владеют всего лишь несколько акционеров, может проиллюстрировать особые трудности, возникающие у больших групп. Тот факт, что управленческий аппарат претендует на управление большой корпорацией и способен иногда действовать в своих собственных интересах в ущерб интересам акционеров, вызывает удивление, так как акционеры имеют юридическую силу поменять управленческий аппарат по своему желанию, причем у них появляется стимул действовать как группа и осуществить реорганизацию, особенно если менеджеры управляют корпорацией в своих интересах, а не в интересах акционеров. Почему же тогда акционеры не всегда пользуются этой властью? Они этого не делают потому, что любая попытка среднего акционера сместить менеджеров скорее всего окажется безуспешной; но даже если ему удастся это сделать, основная часть дохода в форме более высоких дивидендов и цен на акции достанется другим акционерам, так как обычный акционер является держателем смехотворно малого процента акций.

Доход корпорации - это коллективное благо для акционеров, а акционер, которому принадлежит незначительная часть общего числа акций, как и любой член латентной группы, не обладает мотивацией делать что- либо на благо группы. Если говорить более конкретно, у него нет мотивации бросать вызов менеджерам компании, как бы неуместны или коррумпированы они ни были.

Корпорации, состоящие из небольшого числа акционеров, наоборот, контролируются акционерами не только de jure, но и de facto-, в подобных случаях справедлива концепция привилегированной или промежуточной группы.

В последнее время проводилось множество исследований, целью которых было найти возможность применить полученные результаты непосредственно к большим группам, просто модифицируя эти результаты в соответствии с фактором масштаба. Некоторые психологи, социологи и политологи полагают, что во всем, за исключением размера, большие группы сходны с малыми, и, соответственно, должны вести себя похожим образом. Однако подобное утверждение не представляется справедливым, по крайней мере, когда группы обладают неким общим интересом. Индивиды небольших привилегированных групп могут ожидать, что их коллективные нужды будут тем или иным способом удовлетворены, а индивиды достаточно небольших групп (средних) имеют все шансы на то, что добровольные действия решат их коллективные проблемы; однако большие, латентные группы не могут действовать в соответствии с их коллективными интересами до тех пор, пока индивиды этих групп свободны в проведении в жизнь своих личных интересов.

Вопрос консенсуса в группе. Обычно в дискуссиях о внутриорганизационной или групповой сплоченности безоговорочно считается, что основной вопрос, от которого зависит согласованность группы, - это "степень консенсуса" в группе:

если наблюдается множество несогласных, координированное добровольное взаимодействие не будет достигнуто;

но если существует достаточно высокая степень согласия по вопросам, что и как должно быть достигнуто, то достаточно эффективное действие группы в целом возможно.

Манкур Олсон в своей работе исходит из того, что в группе существует полный консенсус, что бывает достаточно редко. Но выводы, сделанные на основе данной предпосылки, оказываются реалистичными: если даже в условиях полного консенсуса большая добровольная ассоциация не в силах создать организацию для достижения коллективных целей, то это тем более справедливо в реальных условиях, когда консенсус не полный и часто его вообще не существует. Поэтому необходимо провести различия между препятствиями для групповых действий, возникающими вследствие отсутствия консенсуса, и препятствиями, появляющимися из-за недостатка индивидуальной мотивации.

Экономическая мотивация, разумеется, не единственный вид мотивации. Люди могут руководствоваться желанием завоевать престиж, уважение, дружбу и другими социальными и психологическими целями. Хотя фраза "социально-экономический статус", часто используемая в дискуссиях о статусе, предполагает наличие корреляции между экономическим и социальным положением индивида, обе они значительно отличаются друг от друга.

При отсутствие какой-либо экономической мотивации участвовать в достижении групповой цели у индивида может появиться некая социальная мотивация, и такой случай тоже должен быть рассмотрен. Если, например, маленькая группа людей, заинтересованная в получении коллективного блага, оказалась группой друзей или принадлежала к какому-нибудь общественному клубу, и кто-нибудь из них переложил бремя по добыванию блага на других, то группа может проиграть в социальном плане, выиграв экономически; а социальные потери могут в данном случае превзойти экономические. Друзья могут использовать меры общественного воздействия, чтобы повлиять на уклоняющихся от совместных действий индивидов, или они могут быть исключены из общественного клуба за это; такие шаги могут оказаться вполне эффективными, так как в реальной жизни большинство людей ценит дружбу, социальный статус, личный престиж и самоуважение.

Существование подобного рода социальной мотивации группового действия не противоречит и не снижает ценность приведенного здесь анализа, потому что социальный статус и общественное признание являются индивидуальными, неколлективными благами. Социальные санкции и общественные награды - это "избирательные мотивы"; то есть они входят в такой род мотивации, который может использоваться для мобилизации латентной группы. Природа социальных мотивов предполагает, что они по-разному воздействуют на различных индивидов: непокорный индивид может быть изгнан, а индивид, участвующий в кооперации, может быть введен в высшие круги. Некоторые исследователи теории организаций подчеркивают, что социальная мотивация должна рассматриваться в целом также как и денежная мотивация. В общем-то, все виды мотивов должны рассматриваться с одинаковых позиций.

Вместе с социальными и материальными мотивами, существуют также эротические, психологические, моральные и другие мотивы. Любые виды мотивов, в той мере, в какой они ведут большую группу к достижению коллективного блага, являются избирательными мотивами. Даже когда моральные стимулы определяют, будет ли индивид действовать в интересах группы, решающим фактором остается избирательный характер моральной реакции. Если чувство вины или самонеуважения, возникающее из-за того, что индивид поступился своими моральными принципами, влияло бы не только на отказавшихся от участия в действиях группы, но и на тех, кто внес свой вклад в достижение коллективного блага, то в таком случае моральный кодекс не помог бы мобилизовать латентную группу. То есть моральные стимулы могут мобилизовать группу только в том случае, когда они действуют избирательно.

Обычно общественное давление и социальные мотивы действуют в группах меньшего размера, таких, что индивиды лицом к лицу сталкиваются друг с другом. Можно найти, по крайней мере, две причины различия между большими и малыми группами.

Во-первых, в большой латентной группе каждый индивид настолько мал по отношению ко всей группе, что его действие не окажет на нее никакого влияния; поэтому совершенно беспочвенным будет попытка одного из конкурентов отрасли осадить или оскорбить другого за антигрупповые действия, так как действия нарушителя не окажут решающего воздействия на отрасль.

Во- вторых, в большой группе все люди не могут знать друг друга, то есть такая группа не может быть дружеской группой; следовательно, на индивида не будет оказано никакого социального давления, если он откажется жертвовать в пользу группы. Соответственно, нельзя заранее сказать, что социальные мотивы приведут членов группы к достижению коллективного блага.

Однако существует ситуация, в которой социальные мотивы скорее всего приведут к согласованному действию членов латентной группы. Это так называемый случай "федеральной" группы - группы, подразделенной на несколько малых групп, каждая из которых имеет причины воссоединиться с остальными для создания федерации, представляющей большую группу в целом. Если центральная (или федеральная) организация предоставляет какие-либо услуги малой группе, входящей в федерацию, то, скорее всего, малые группы используют социальную мотивацию, чтобы заставить индивидов, принадлежащих к каждой из малых групп, вносить вклад в достижение коллективных целей группы в целом. Таким образом, организации, использующие избирательные социальные мотивы для мобилизации латентной группы, должны быть федерациями, состоящими из малых групп. Еще более важно отметить, что социальные мотивы играют существенную роль только в малых группах; в больших группах они становятся важны, только когда эта большая группа является федерацией малых групп.

Группы, достаточно малые оказываются вдвойне привлекательными, так как они обладают не только экономической мотивацией, но, возможно, и социальной. Это создает необходимые условия для того, чтобы индивиды таких групп вносили свой вклад в достижение общегрупповых целей. Большая группа, с другой стороны, всегда состоит из настолько большого числа индивидов, что каждый из них не может знать всех остальных, и, таким образом, не может, за исключением случая федеративных групп, использовать социальную мотивацию для побуждения индивидов действовать в интересах группы. Таким образом, очевидное различие между большими и малыми группами, заключающееся в силе и возможности применения социального давления, еще больше подвергает сомнению традиционную теорию добровольных организаций.

Совершенно необязательно рассматривать большие группы с точки зрения эгоистичного поведения их индивидов, хотя подобное поведение вполне соответствует таким группам[7]. Единственное обязательное требование к индивидам большой группы или организации - это их рациональность; то есть их цели, эгоистичные или неэгоистичные, должны достигаться с помощью средств, эффективных в каждом конкретном случае.

4. Новые социальные риски: определение понятий

Новые социальные рискиэто риски, с которыми люди сталкиваются в ходе жизни. Риски являются результатом экономических и социальных изменений вызваны переходом к постиндустриальному обществу. Можно выделить четыре важных процесса создающих «новые» социальные риски.

Во-первых, наблюдается высокая занятость женщин на рынке опла­чиваемого труда, тогда как уровень занятости мужчин в трудоспособном возрасте снижается. Занятость мужчин на рынке труда в странах ЕС сни­зилась с 89% в 1970 г. к 78% в 2001 г., притом, что занятость женщин выросла с 45 до 61%. Одним из значимых факто­ров является потребность в занятости обоих супругов для обеспечения достаточного уровня семейного дохода.

Другой фактор состоит в росте требований женщин на лучшее обеспечение принципа равных возможно­стей особенно в доступе к образованию и на рынок труда. Анализ данных Люксембургского центра исследования доходов показал, что «новые» со­циальные риски более ощутимы для женщин с низкой квалификацией, ко­торым трудно поддерживать баланс между работой и семьей особенно в консервативных и средиземноморских странах.

Во-вторых, явный рост в абсолютных и относительных цифрах коли­чества пожилых людей также становится вызовом для социального об­служивания, как и для пенсионного обеспечения и здравоохранения. Со­отношение населения старше 65 лет к трудоспособному населению Западной Европы предположительно вырастет до 73% с 2000 к 2030 гг. Большая часть домашней заботы пока обеспечивает­ся женщинами. Женщины в два раза больше чем мужчины тратят времени на уход за детьми и пожилыми родственниками. К примеру, женщины в возрасте 20-49 лет тратят около 46 часов в неделю на уход и воспитание, тогда как мужчины заняты этой деятельностью только 22 часа в неделю. Данные для другой возрастной группы 50-64 года показывают, что сред­нее время заботы о пожилых родственниках составляет 22 и 16 часов, соответственно. Традиционные образцы заботы создают ограничения для женщин в поиске оплачиваемой занятости и формируют спрос на услуги по уходу и поддержке, которые будут обеспечиваться из альтернативных источников, например, помощь мужчин, организаций частного сектора или государства.

Обязанности в осуществлении ухода также влияют на занятость и уровень дохода. Данные Европейского панельного исследования домохозяйств в 1998 г. показывают, что в семьях с детьми работают 90% мужчин трудоспособного возраста (20-49 лет) и только 57% женщин. Если мы обратимся к семьям старшего возраста и проанализируем рас­пределение обязанностей в осуществлении ухода за детьми и пожилыми, уровень занятости снизится до 47% для мужчин и 29% для женщин — притом же самом соотношении 2/3 между мужчинами и женщинами. Связь между обязанностями по уходу и занятостью женщин в свою очередь создает предпосылки к риску бедно­сти семьи. Данные Люксембургского центра по изучению доходов пока­зывают, что уровень бедности среди домохозяйств в ЕС, где работает только один партнер, в 3,6 раз выше, чем в домохозяйствах, в которых работают оба партнера. Такие различия наиболее очевидны в либераль­ных странах со слаборазвитой системой социальной поддержки.

В-третьих, изменения на рынке труда (прежде всего, связанные с техническим развитием производства, уменьшением неквалифицирован­ного ручного труда, ростом уровня и интенсивности кросс-националь­ной конкуренции, позволяющей странам с низким уровнем оплаты тру­да привлекать рабочую силу) укрепили связь между образованием и занятостью. Это, в свою очередь, увеличило риск социального исключе­ния лиц с низким образованием. Так, люди с минимальным уровнем об­разования в 2,5 раза чаще оказываются безработными и приблизитель­но в 5 раз подвержены риску долговременной бедности по сравнению с теми, кто получил высшее образование. Образование и профессиональные навыки также оказывают влияние на успешность и качество профессиональной карьеры. Европейское панельное исследование занятости 1996 г. пока­зало, что 47% работников значительно улучшили уровень профессио­нальных навыков за последние 5 лет. Рост профессионального уровня более вероятен среди работников, занимающих высшие уровни профес­сиональной лестницы и маловероятен на низших уровнях, которые бо­лее подвержены риску нестабильной занятости и безработицы.

Четвертое изменение состоит в развитии негосударственного секто­ра, прежде всего, как последствия политики ограничения государствен­ных расходов, вызванных «старыми» рисками государства всеобщего бла­госостояния. Так приватизация может создавать «новые» риски, когда граждане-потребители вынуждены принимать не­желательные решения и когда регулирование стандартов в негосудар­ственном секторе социальной сферы является неэффективным. Пере­ход к негосударственному, рыночному принципу наиболее заметен в сфере пенсионного обеспечения. Множество стран создают условия, спо­собствующие расширению доступа к частному пенсионному обеспече­нию как часть их стратегии заботы о детях и нуждающихся в помощи пожилых гражданах.

Великобритания, которая уже имеет наиболее развитую систему частно­го пенсионного обслуживания, пошла дальше и перешла к радикальному ос­лаблению второй опоры системы государственных пенсий и развитию част­ных альтернатив. Уровень негосударственных пенсий, которые сейчас обеспечивают 60% дохода для 30% пенсионеров, предполагается повысить до 60% для всех граждан в 2050 г. Нидерланды также имеют развитый сектор частного пенсионного обеспече­ния. Германия демонстрирует сокращение государственных программ и на­мерение двигаться в этой направлении, Швеция требует от работников вкла­дывать в дополнительные частные пенсионные фонды. Швейцария также имеет хорошо развитую систему обязательного профессионального пенси­онного обеспечения. Во Франции долговременные схемы сбережений пост­роенных на налоговых дотациях находятся в стадии воплощения в практику. Исследователи организации экономической кооперации и развития прихо­дят к выводу, что увеличение частных пенсионных вкладов является наибо­лее важным направлением текущей реформы пенсионной системы. Содействие росту профессиональных и частных пенсионных вкла­дов — главный элемент стратегии ЕС по модернизации социальной сферы. Организация эффективного регулирования новых частных пенсион­ных схем принципиально важна для сокращения рисков в отношении наибо­лее уязвимых групп.

Этот краткий обзор изменений, связанных с переходом к постиндуст­риальному обществу и их возможным влиянием на жизнь людей, позволя­ет предположить, что более уязвимые группы могут столкнуться с новы­ми проблемами в трех сферах:

1)               Первая проблема связана с изменением семьи и гендерных ролей в семье:

-     требуется сбалансированность оплачиваемой работы и семейных обязанностей особенно заботы о детях;

-     актуальна необходимость изменений в заботе о немощных пожилых родственниках или нуждающихся в поддержке членах семьи.

2)               Вторая проблема вызвана изменениями на рынке труда:

-     недостаточность навыков для успеха на рынке труда, получения адек­ватной заработной платы и постоянной работы;

-     возможно наличие навыков и образования, которые не востребова­ны на рынке труда или не позволяют повысить профессиональный уро­вень в течение жизни.

3) Третья проблема связана с изменениями в государстве благососто­яния: важно обратить внимание на использование негосударственного (ча­стного) обслуживания, которое обеспечивается ненадежной или неадек­ватной пенсией и неудовлетворительным обслуживанием.

В то время как существующие прежде структуры были созданы для удовлетворения социальных потребностей в индустриальную эпоху, «но­вые» риски, вызванные переходом к постиндустриализму, актуализируют проблемы для социального бюджета стран с разных сторон. Кризис госу­дарств благосостояния был подробно проанализирован исследователями. Анализ по­зволил выделить три действующих одновременно фактора:

1) повышение спроса на услуги;

2) ограничение ресурсов;

3) напряжение потенциала правительств для удовлетворения первых двух факторов.

Наиболее сильное давление связано со старением населения как ре­зультатом повышения продолжительности жизни и снижения уровня рож­даемости.

Анализ развития госу­дарств всеобщего благосостояния также должен принимать во внимание социетальные[8] изменения постиндустриальной эпохи, которые создают второй набор вызовов и продуцируют второе направление реформы в повестке дня при переходе к постиндустриализму. С точки зрения инди­видуальной перспективы эти изменения возникли как «новые социальные риски», связанные с доступом к занятости и возможностями трудиться, а также с разрешением сложных проблем связанных с организацией се­мейной жизни, социальной заботы, оплачиваемого труда и карьеры. С точ­ки зрения перспективы государства всеобщего благосостояния они пред­ставляют собой изменения в политике и экономике, которые являются результатом новых вызовов и новых возможностей для правительства и заставляют их развивать новые политики управления и решения соци­альных проблем.

Литература

Олсон М. Логика коллективных действий. Общественные блага и теория групп. Пер. с англ. - М.: ФЭИ, 1995. - 174 с.

Парсонс Т. О структуре социального действия. - М.: Академический Проект, 2000. — 880 с.

Публичная политика: от теории к практике / сост. и науч. ред. Н.Ю.Данилова, О.Ю.Гурова, Н.Г.Жидкова. - СПб.: Алетейя, 2008. - С.270-278.

 

[1] Возможно и иное отношение к другим ценностям: они могут быть несовместимыми с высшей ценностью, антогонистичны ей, так что указанная установка — это установка бескорыстной моральной враждебности. Так, в религии это долг сражаться с ересью.

[2] Эксплицитный — [< лат. explicite явно, открыто] лог. явный, открыто выраженный; внешний.

[3] Катексис, т.е. вле­чение к объектам, способным принести удовлетворение, и стремление избежать тех объектов, которые могут причи­нить вред, лежит в основе избирательной природы дей­ствия.

[4] Экспре́ссия (лат. expressio — выражение) — яркое проявление чувств, настроений, мыслей. Экспрессивность - степень выраженности того или иного чувства, настроения, состояния, отношения.

[5] Интернализа́ция (от лат. interims — внутренний) — процесс освоения внешних структур, в результате которого они становятся внутренними регуляторами. Термин применяется в социологии, педагогике и культурологии для обозначения процесса освоения индивидом или группой людей соц. ценностей, норм, установок, стереотипов, принадлежащих тем, с кем она, он или они взаимодействуют. В результате И. структуры, внешние по отношению к данной личности или группе, превращаются в их внутренние регуляторы поведения.

[6] Релевантность - способность соответствовать чему-либо, быть существенным, важным, уместным.

[7] Организации, созданные в чисто экономических целях, например, профсоюзы, фермерские организации и др., обычно заявляют, что действуют в интересах группы, которую они представляют, и не выставляют напоказ филантропическую сторону своей деятельности - то, что они часто помогают другим группам. Если вдруг большинство индивидов таких "групп по интересу" будет игнорировать свои собственные индивидуальные интересы в пользу других, это покажется нам довольно странным. Группы, созданные для воплощения каких-то конкретных интересов, вряд ли будут привлекать абсолютно неэгоистичных индивидов. Таким образом, эгоистичное поведение характерно для индивидов, состоящих в организациях, описываемых в данной работе.

[8] Социетальный - относящийся к обществу, рассматриваемому как единое целое.

К оглавлению курса

На первую страницу